негодяй! - вскричал я в негодовании. - Я его знаю!
- Это письмо я получила вчера, -- покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза, -- я тотчас же и сама поняла, что от какого-нибудь глупца, и до сих пор еще не показала maman, чтобы не расстроить ее еще более. Но если он будет опять продолжать, то я не знаю, как сделать. Маврикий Николаевич хочет сходить запретить ему. Так как я на вас смотрела как на сотрудника, -- обратилась она к Шатову, -- и так как вы там живете, то я и хотела вас расспросить, чтобы судить, чего еще от него ожидать можно.
- Пьяный человек и негодяй, -- пробормотал как бы нехотя Шатов.
- Что ж, он всё такой глупый?
- И, нет, он не глупый совсем, когда не пьяный.
- Я знал одного генерала, который писал точь-в-точь такие стихи, -- заметил я смеясь.
- Даже и по этому письму видно, что себе на уме, -- неожиданно ввернул молчаливый Маврикий Николаевич.
- Он, говорят, с какой-то сестрой? - спросила Лиза.
- Да, с сестрой.
- Он, говорят, ее тиранит, правда это?
Шатов опять поглядел на Лизу, насупился и, проворчав: "Какое мне дело!" - подвинулся к дверям.
- Ах, постойте, -- тревожно вскричала Лиза, -- куда же вы? Нам так много еще остается переговорить...
- О чем же говорить? Я завтра дам знать...
- Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело делать, -- уверяла Лиза всё в возрастающей тревоге. - Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный вопрос, потому что в Москву мы для этого не поедем, а в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама я знаю, позволит, если только на ваше имя...
- Почему же вы знаете, что я могу быть типографщиком? - угрюмо спросил Шатов.
- Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к вам дать, да я забыла.
Шатов, как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и вдруг вышел из комнаты. Лиза рассердилась.
- Он всегда так выходит? - повернулась она ко мне.
Я пожал было плечами, но Шатов вдруг воротился, прямо подошел к столу и положил взятый им сверток газет:
- Я не буду сотрудником, не имею времени...
- Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? - огорченным и умоляющим голосом спрашивала Лиза.
Звук ее голоса как будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу.
- Всё равно, -- пробормотал он тихо, -- я не хочу...
И ушел совсем. Лиза была совершенно поражена, даже как-то совсем и не в меру; так показалось мне.
- Удивительно странный человек! - громко заметил Маврикий Николаевич.

III

Конечно, "странный", но во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-то подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию; потом это глупое письмо, но в котором слишком ясно предлагался какой-то донос "по документам" и о чем все они промолчали, а говорили совсем о другом; наконец, эта типография и внезапный уход Шатова именно потому, что заговорили о типографии. Всё это навело меня на мысль, что тут еще прежде меня что-то произошло и о чем я не знаю; что, стало быть, я лишний и что всё это не мое дело. Да и пора было уходить, довольно было для первого визита. Я подошел, откланяться Лизавете Николаевне.
Она, кажется, и забыла, что я в комнате, и стояла всё на том же месте у стола, очень
страница 72