показывает один край ее, так что не успевает быть ею придавленным".[568] Михайловский разделяет героев романа на три категории. К первой категории критик относит марионеточные фигурки нигилистов, олицетворяющих "идею, попавшую на улицу"; здесь господствует "стебницизм"; исключение он делает лишь для "более или менее человекообразных фигур жен Шатова и Виргинского". Ко второй категории критик относит тех героев, к кому "можно подыскать параллели в произведениях других наших романистов" (они "в то же время суть самостоятельные создания г. Достоевского"). По мнению Михайловского, герои этой категории наиболее удались Достоевскому, "а некоторые даже превосходны": "Если прекрасные фигуры упомянутого идеалиста сороковых годов Степана Трофимовича Верховенского и знаменитого русского писателя Кармазинова, читающего свой прощальный рассказ "Merci", впадают местами в шаржу, то фигуры супругов Лембке положительно безупречны".[569] Основное же внимание ведущего народнического публициста приковано к излюбленным героям Достоевского (третья категория) - мономанам-теоретикам, "составляющим в русской литературе исключительную собственность г. Достоевского" (в западноевропейской литературе, считает Михайловский, сходство с Достоевским обнаруживает Бальзак: "...у г-на Достоевского такой громадный запас эксцентрических идей, что он просто давит ими своих героев. В этом отношении его можно сравнить с Бальзаком"). Развивая сравнение, критик уточняет, что именно он имеет в виду: "...г-н Достоевский напоминает Бальзака, конечно, не по симпатиям своим, а только по богатству эксцентрических идей и наклонности к изображению исключительных психологических явлений. (Небезынтересно заметить мимоходом еще одно сходство: фельетонный способ писания широко задуманных вещей)". Бледность, претенциозность, искусственность Ставрогина, Кириллова, Шатова, Петра Верховенского, по мнению Михайловского, происходят из-за стремления Достоевского представить своих исключительных героев носителями популярных идей в обществе, в результате чего широта замысла вступает в противоречие с узкими, весьма специальными психологическими штудиями: "Люди, представляющие собою исключительные психологические феномены, уже сами по себе составляют нечто трудно поддающееся обобщениям. А так как в "Бесах" эти люди суть большею частью только подставки для эксцентрических идей, то становится еще труднее стать на такую точку зрения, с которой все они сливались бы в понятие стада бесноватых свиней". Резче всего отозвался Михайловский о теории Шатова- Достоевского: "...я отказываюсь следить за теорией г. Достоевского- Шатова во всей ее полноте. Это просто невозможно. В теории этой заключается, между прочим, такой пункт: каждый народ должен иметь своего бога, и когда боги становятся общими для разных народов, то это признак падения и богов, и народов. И это вяжется как-то с христианством, а я до сих пор думал, что для христианского бога несть эллин, ни иудей...". Михайловский обвиняет Достоевского в шовинизме и бескрайнем нигилизме, решительно не приемлет концепцию народа-богоносца: "Сказать, что русский народ есть единственный народ "богоносец" в обоих смыслах слова "бог", отрицать все, созданное человечеством, -- значит "дерзать" не меньше, чем дерзал Лямшин или Петр Верховенский, пуская мышь в киоту, и чем вообще дерзают герои "Бесов". Границы добра и зла забыты здесь не меньше, чем у Ставрогина, Шигалева, Верховенских". Отталкиваясь от темы больной совести и характерной для народничества 1870-х годов идеи
страница 477