- Уж не уважать ли вы меня стали после листков? - криво усмехнулся Ставрогин.
- Отвечать прямо о сем не буду. Но более великого и более страшного преступления, как поступок ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.
- Оставим меру на аршины. Меня несколько дивит ваш отзыв о других людях и об обыкновенности подобного преступления. Я, может быть, вовсе не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно много налгал на себя, -- прибавил он неожиданно.
Тихон смолчал еще раз. Ставрогин и не думал уходить, напротив, опять стал впадать мгновениями в сильную задумчивость.
- А эта девица, -- очень робко начал опять Тихон, -- с которою вы прервали в Швейцарии, если осмелюсь спросить, находится... где в сию минуту?
- Здесь.
Опять молчание.
- Я, может быть, вам очень налгал на себя, -- настойчиво повторил еще раз Ставрогин. - Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей исповеди, если вы уж заметили вызов? Я заставлю их еще более ненавидеть меня, вот и только. Так ведь мне же будет легче.
- То есть их ненависть вызовет вашу, и, ненавидя, вам станет легче, чем если бы приняв от них сожаление?
- Вы правы; знаете, -- засмеялся он вдруг, -- меня, может быть, назовут иезуитом и богомольною ханжой, ха-ха-ха? Ведь так?
- Конечно, будет и такой отзыв. А скоро вы надеетесь исполнить сие намерение?
- Сегодня, завтра, послезавтра, почем я знаю? Только очень скоро. Вы правы: я думаю, именно так придется, что оглашу внезапно и именно в какую-нибудь мстительную, ненавистную минуту, когда всего больше буду их ненавидеть.
- Ответьте на вопрос, но искренно, мне одному, только мне: если б кто простил вас за это (Тихон указал на листки), и не то чтоб из тех, кого вы уважаете или боитесь, а незнакомец, человек, которого вы никогда не узнаете, молча, про себя читая вашу страшную исповедь, легче ли бы вам было от этой мысли или всё равно?
- Легче, -- ответил Ставрогин вполголоса, опуская глаза. Если бы вы меня простили, мне было бы гораздо легче, -- прибавил он неожиданно и полушепотом.
- С тем, чтоб и вы меня также, -- проникнутым голосом промолвил Тихон.
- За что? что вы мне сделали? Ах, да, это монастырская формула?
- За вольная и невольная. Согрешив, каждый человек уже против всех согрешил и каждый человек хоть чем-нибудь в чужом грехе виноват. Греха единичного нет. Я же грешник великий, и, может быть, более вашего.
- Я вам всю правду скажу: я желаю, чтобы вы меня простили, вместе с вами другой, третий, но все - все пусть лучше ненавидят. Но для того желаю, чтобы со смирением перенести...
- А всеобщего сожаления о вас вы не могли бы с тем же смирением перенести?
- Может быть, и не мог бы. Вы очень тонко подхватываете. Но... зачем вы это делаете?
- Чувствую степень вашей искренности и, конечно, много виноват, что не умею подходить к людям. Я всегда в этом чувствовал великий мой недостаток, -- искренне и задушевно промолвил Тихон, смотря прямо в глаза Ставрогину, -- Я потому только, что мне страшно за вас, -- прибавил он, -- перед вами почти непроходимая бездна.
- Что не выдержу? что не вынесу со смирением их ненависти?
- Не одной лишь ненависти.
- Чего же еще?
- Их смеху, -- как бы через силу и полушепотом вырвалось у Тихона.
Ставрогин смутился; беспокойство выразилось в его лице.
- Я это предчувствовал, -- сказал он. - Стало быть, я показался вам очень комическим лицом по прочтении моего "документа", несмотря на всю трагедию? Не
страница 383