И вдруг в эту уже начавшуюся почти давку опять ударила бомба, именно "опять как давеча":
- Пожар! Всё Заречье горит!
Не помню только, где впервые раздался этот ужасный крик: в залах ли, или, кажется, кто-то вбежал с лестницы из передней, но вслед за тем наступила такая тревога, что и рассказать не возьмусь. Больше половины собравшейся на бал публики были из Заречья - владетели тамошних деревянных домов или их обитатели. Бросились к окнам, мигом раздвинули гардины, сорвали шторы. Заречье пылало. Правда, пожар только еще начался, но пылало в трех совершенно разных местах, -- это-то и испугало.
- Поджог! Шпигулинские!*- вопили в толпе.
Я упомнил несколько весьма характерных восклицаний:
- Так и предчувствовало мое сердце, что подожгут, все эти дни оно чувствовало!
- Шпигулинские, шпигулинские, некому больше!
- Нас и собрали тут нарочно, чтобы там поджечь!
Этот последний, самый удивительный крик был женский, неумышленный, невольный крик погоревшей Коробочки. Всё хлынуло к выходу. Не стану описывать давки в передней при разборе шуб, платков и салопов, визга испуганных женщин, плача барышень. Вряд ли было какое воровство, но не удивительно, что при таком беспорядке некоторые так и уехали без теплой одежды, не отыскав своего, о чем долго потом рассказывалось в городе с легендами и прикрасами. Лембке и Юлия Михайловна были почти сдавлены толпою в дверях.
- Всех остановить! Не выпускать ни одного! - вопил Лембке, грозно простирая руку навстречу теснившимся. - Всем поголовно строжайший обыск, немедленно!
Из залы посыпались крепкие ругательства.
- Андрей Антонович! Андрей Антонович! - восклицала Юлия Михайловна в совершенном отчаянии.
- Арестовать первую! - крикнул тот, грозно наводя на нее свой перст. - Обыскать первую! Бал устроен с целью поджога...
Она вскрикнула и упала в обморок (о, уж конечно, в настоящий обморок). Я, князь и генерал бросились на помощь; были и другие, которые нам помогли в эту трудную минуту, даже из дам. Мы вынесли несчастную из этого ада в карету; но она очнулась, лишь подъезжая к дому, и первый крик ее был опять об Андрее Антоновиче. С разрушением всех ее фантазий пред нею остался один только Андрей Антонович. Послали за доктором. Я прождал у нее целый час, князь тоже; генерал в припадке великодушия (хотя и очень перепугался сам) хотел не отходить всю ночь от "постели несчастной", но через десять минут заснул в зале, еще в ожидании доктора, в креслах, где мы его так и оставили.
Полицеймейстер, поспешивший с бала на пожар, успел вывести вслед за нами Андрея Антоновича и хотел было усадить его в карету к Юлии Михайловне, убеждая изо всех сил его превосходительство "взять покой". Но, не понимаю почему, не настоял. Конечно, Андрей Антонович не хотел и слышать о покое и рвался на пожар; но это был не резон. Кончилось тем, что он же и повез его на пожар в своих дрожках. Потом рассказывал, что Лембке всю дорогу жестикулировал и "такие идеи выкрикивали, что по необычайности невозможно было исполнить-с". Впоследствии так и доложено было, что его превосходительство в те минуты уже состояли от "внезапности испуга" в белой горячке.
Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько десятков гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и уходивших музыкантов избили. К утру всю "палатку Прохорыча" снесли, пили без памяти, плясали комаринского без цензуры*, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела
страница 278