"консервативным социализмом"" (XXI, 306).
Из других откликов на роман Достоевский отметил статьи Буренина: "...он в разборе моего романа "Бесы" пропустил мысль, что если я и изменил мои убеждения, то произошло это вполне искренно (т. е. не из видов, а, стало быть, честно), и ... фраза эта меня даже тронула" (там же). Защита Авсеенко вызвала лишь неудовольствие Достоевского. Об этом ясно свидетельствуют лаконичная фраза из набросков к фельетону "Полписьма одного лица": "Ну, если Авсеенко - я прощу, ну что же ему, бедному, делать" (XXI, 300) - и язвительная полемика с ним в "Дневнике писателя" за 1876 г. Обрадовала Достоевского статья Соловьева; он с удовлетворением констатирует в письме к А. Г. Достоевской от 6 февраля 1875 г.: "У Пуцыковича же узнал, что Sine ira[591] в "С.-Петербургских ведомостях" - вообрази кто! - Всеволод Сергеевич Соловьев!" (ХХIХ2, 8-9).
Отрицание и непонимание факта нечаевщины и нежелание рассматривать его "в связи с общим целым" ведут к поверхностному, пренебрежительному взгляду - такова мысль, ясно выраженная в статье "Одна из современных фальшей". Писатель не намерен отказываться от идеи романа, напротив, он еще рельефнее и прямее очерчивает ее, говоря о том, что, по его мнению, ни благородство людей, ни благородство целей неспособны спасти нечаевцев и всех тех, кто идет их путем. Мимоходом вернулся Достоевский к "Бесам" в "Дневнике писателя" за 1876 г. (июль - август, гл. II), ответив Е. Л. Маркову и другим либеральным критикам, негодовавшим на карикатурное изображение Грановского, и четко отделив созданный им тип от "прототипа".
Вспоминал Достоевский полемику вокруг "Бесов" и позже. Так, в письме к Любимову от 10 мая 1879 г. писатель радуется фактам действительности, подтверждающим правоту и жизненность его "фантастических" героев: "В "Бесах" было множество лиц, за которые меня укоряли как за фантастические, потом же, верите ли, они все оправдались действительностью, стало быть, верно были угаданы. Мне передавал, например К. П. Победоносцев, о двух, трех случаях из задержанных анархистов, которые поразительно были схожи с изображенными мною в "Бесах"" (XXX1, 63). А в разговорах с А. С. Сувориным (в феврале 1880 г.) Достоевский объяснял полемику вокруг "Бесов" частными и личными мотивами, происками литературных врагов и сильно преувеличивал популярность романа в среде молодежи: "Они думали, что я погиб, написав "Бесов", что репутация моя навек похоронена, что я создал нечто ретроградное. Z (он назвал известного писателя), встретив меня за границей, чуть не отвернулся. А на деле вышло не то. "Бесами"-то я и нашел наиболее друзей среди публики и молодежи. Молодежь поняла меня лучше этих критиков, и у меня есть масса писем, и я знаю массу признаний".[592]
Для прижизненной критики понимание многих сторон романа было затруднено: в условиях той эпохи основным критерием в оценке "Бесов" оставался вопрос о том, насколько верно (или искаженно) автор изобразил участников современного ему освободительного движения, роль последнего в историческом развитии России. Мимо этого вопроса не мог пройти никто из современников Достоевского. В начале XX в. положение в критике усложняется. С одной стороны, возникает тенденция общественной реакции использовать некоторые памфлетные мотивы романа в борьбе с новым этапом революционного движения в России, объявив его прямым порождением обрисованной и осужденной в романе "бесовщины". С другой стороны, русские символисты обнаруживают в героях романа своих предшественников и
страница 483