растянутости повествования, в непропорционально большом внимании к "второстепенным" героям в ущерб "главным"), делает следующую запись для себя: "Избегнуть ту ошибку в "Идиоте" и в "Бесах", что второстепенные происшествия (многие) изображались в виде недосказанном, намёчном, романическом, тянулись через долгое пространство, в действии и сценах, но без малейших объяснений, в угадках и намеках, вместо того чтобы прямо объяснить истину. Как второстепенные эпизоды, они не стоили такого капитального внимания читателя, и даже, напротив, тем самым затемнялась главная цель, а не разъяснялась, именно потому, что читатель, сбитый на проселок, терял большую дорогу, путался вниманием" (XVI, 175).
Позднее Достоевский получил ещё одно письмо от Страхова, почти ничего принципиально не прибавляющее к ранее сказанному, очень сдержанное по тону, суха информирующее писателя о спорах вокруг романа: "О Вашем романе, прочитавши третью часть, я скажу Вам-то же, что и прежде говорил. Кругом я слышу ожесточенные споры - одни читают с величайшей жадностью, другие недоумевают".[544] В письме к А. Н. Майкову от 14 января 1873 г. Страхов выскажется о третьей части романа подробнее и откровеннее: "Смерть Кириллова поразительна, и то место, которое мне читал в Петербурге Федор Михайлович, не потеряло своей страшной силы и при чтении. Как хороша смерть Лизы! Степан Трофимович с книгоношею и весь его конец - очарование. Я удивляюсь теперь учительности этого романа. Николай Ставрогин, очевидно, вставное лица, как и Свидригайлов в "Преступлении и наказании", но не лишнее, а как будто из другой картины, писанной в том же тоне, но еще страшнее и печальнее. С нетерпением буду ждать отдельного и полного издания".[545]
Осенью 1871 г., когда тенденция романа вполне выяснилась, появились и первые обширные рецензии. Демократическая и либеральна критика, по-разному оценивая художественные достоинства романа, остро реагировала на авторское понимание и оценку русского освободительного движения. Отношение Достоевского к революционному движению не могло не вызывать отпора не только у его непосредственных участников, но и у тех, кто сочувственно относился к борьбе с самодержавием.
Д. И. Минаев в рецензии (подписанной псевдонимом "L'homme qui rit")[546] в журнале "Дело" называет автора "Бесов" в одном ряду с Клюшниковым, Лесковым, Писемским, как авторами "антинигилистических" романов и недоумевает по поводу столь необычайной и явной. эволюции Достоевского: "Кто бы мог несколько лет тому назад искать какой-нибудь родственной связи между произведениями автора "Мертвого дома" и изделиями творца романа "Некуда!"?" Минаев отказывается от специального разбора "Бесов", аргументируя это тем, что Достоевский и Лесков "до такой степени окатковились, что в новейших своих романах "Бесы" и "На ножах" слились в какой-то единый тип, в гомункула, родившегося в знаменитой чернильнице редактора "Московских ведомостей", в одно творение Лескова - Достоевского - Стебницкого "Бесы - На ножах"".[547]
Рецензент "Биржевых ведомостей" оценивает роман столь же резко, Он считает, что Достоевский в памфлетных выпадах против молодого поколения "превзошел ... тех из своих конкурентов, которые подвизаются на этом пути в "Русском вестнике" и в других журналах такого же характера и о которых мы уже забыли". Шигалев и шигалевщина напоминают критику бред Поприщина, а герои "Бесов" -"госпиталь", населенный эксцентричными пациентами, "рекомендуемый ... за собрание людей нового времени".[548]
Но
страница 471