вынужденная эмиграция; возможно, он знал и о связях Зайцева с Бакуниным; интерес Достоевского к биографии Зайцева зафиксирован в записных тетрадях к "Бесам": среди возможных персонажей романа упоминается сестра Зайцева.
Тем не менее не следует искать прямых аналогий между теорией Шигалева и статьями Зайцева. Шигалев не карикатура на Зайцева: он, по замыслу Достоевского, особый собирательный "тип" "чистого" теоретика-нигилиста, так же как Степан Трофимович -"тип" человека сороковых годов, Кармазинов -"тип" либеральничающего писателя, заискивающего перед молодым поколением, Шатов -"тип" нигилиста, перескочившего в другую крайность, Эркель -"тип" революционера-исполнителя. По сравнению с Верховенскими - отцом и сыном, Кармазиновым, Эркелем, Толкаченкой Шигалев - фигура еще более обобщенная, не ориентированная на определенный единичный реальный прототип. Шигалев - отрешенный от "живой жизни" мономан, теоретик, созидающий схемы, хотя в нем проглядывают и черты тех идеологов, которые предстали перед судом по нечаевскому делу: В. Ф. Орлова, П. Н. Ткачева, Г. П. Енишерлова. Орлова, согласно показаниям Е. X. Томиловой, Нечаев называл "фантазером"; она же нарисовала его выразительный портрет, вероятно в какой-то степени гротескно переосмысленный в главе "У наших": "...Орлов развивал свою теорию о социальном устройстве общества, доказывая, что вся природа управляется законами космическими, историческими и физиологическими. Он говорил так туманно, так монотонно, постоянно повторялся и заикался, что и эту теорию я очень мало понимала ... Когда его расспрашивали об идеальном обществе, то он начинал заикаться, путаться и ровно ничего не мог сказать". " О "теории Орлова", оказавшей большое влияние на Николаева, говорил свидетель Кукушкин; он же припомнил слова Орлова, который "раз ... выразился, что все эти заговоры - просто безумие, что они никогда не удадутся". Именно таким образом относился Шигалев к заговорщической деятельности Петра Верховенского. В. Д. Спасович характеризовал П. Н. Ткачева как теоретика, живущего в "замкнутой сфере" абстрактных идей: "Г-н Анненский говорил - и это совершенная правда, -- что Ткачев человек весьма сосредоточенный, углубленный в себя, молчаливый, человек прежде всего книжный, абстрактный, который живет в отвлеченностях, у которого сильна рефлексия. ... Именно эта сосредоточенность, именно эта жизнь в абстрактной сфере и незнание жизни действительной и заставили Ткачева допустить в способе выражения своей идеи несколько коренных, капитальных ошибок".[420]
Многие критики - современники Достоевского (наиболее резко Ткачев) упрекали писателя за то, что он откровенно "переписывал" в "Бесах" судебную хронику. В действительности, однако, к моменту открытия процесса роман в главных чертах уже сложился. Многое из того, что говорилось и зачитывалось в зале суда, было автором психологически предвосхищено, хотя и пристрастно понято и преломлено, о чем убедительно свидетельствуют записные тетради. Судебная хроника тем не менее помогла многое уточнить, дополнить и прояснить: вся вторая половина романа получила еще более отчетливый памфлетный характер. Причем памфлет и его направленность во второй и третьей частях "Бесов" претерпели важные изменения. Эпоха 1840-х годов уступила место текущей минуте; объектом памфлета стали принципы организации, теория и тактика нечаевцев, облик Петра Верховенского и его сообщников. "Злоба дня" переместилась в самый центр "Бесов", чем, впрочем, нисколько не отменяется заверение автора, что
страница 437