- формулируйте! И заметьте, заметьте себе, среди такой ночи!
- Пятнадцать рублей требую, баранья голова!
- Но я, может, вовсе не хочу брать назад револьвер. Вы не имеете права. Вы купили вещь - и всё кончено, и не имеете права. Я такую сумму ночью ни за что не могу. Где я достану такую сумму?
- У тебя всегда деньги есть; я тебе сбавил десять рублей, но ты известный жиденок.
- Приходите послезавтра, -- слышите, послезавтра утром, ровно в двенадцать часов, и я всё отдам, всё, не правда ли?
Шатов в третий раз неистово застучал в раму:
- Давай десять рублей, а завтра чем свет утром пять.
- Нет, послезавтра утром пять, а завтра, ей-богу, не будет. Лучше и не приходите, лучше не приходите.
- Давай десять; о, подлец!
- За что же вы так ругаетесь? Подождите, надобно засветить; вы вот стекло выбили... Кто по ночам так ругается? Вот! - протянул он из окна бумажку.
Шатов схватил - бумажка была пятирублевая.
- Ей-богу, не могу, хоть зарежьте, не могу, после завтра всё могу, а теперь ничего не могу.
- Не уйду! - заревел Шатов.
- Ну вот берите, вот еще, видите еще, а больше не дам. Ну хоть орите во всё горло, не дам, ну хоть что бы там ни было, не дам; не дам и не дам!
Он был в исступлении, в отчаянии, в поту. Две кредитки, которые он еще выдал, были рублевые. Всего скопилось у Шатова семь рублей.
- Ну черт с тобой, завтра приду. Изобью тебя, Лямшин, если не приготовишь восьми рублей.
"А дома-то меня не будет, дурак!" - быстро подумал про себя Лямшин.
- Стойте, стойте! - неистово закричал он вслед Шатову, который уже побежал. - Стойте, воротитесь. Скажите, пожалуйста, это правду вы сказали, что к вам воротилась жена?
- Дурак! - плюнул Шатов и побежал что было мочи домой.

IV

Замечу, что Арина Прохоровна ничего не знала о вчерашних намерениях, принятых в заседании. Виргинский, возвратись домой, пораженный и ослабевший, не осмелился сообщить ей принятое решение; но все-таки не утерпел и открыл половину, -- то есть всё известие, сообщенное Верховенским о непременном намерении Шатова донести; но тут же заявил, что не совсем доверяет известию. Арина Прохоровна испугалась ужасно. Вот почему, когда прибежал за нею Шатов, она, несмотря на то что была утомлена, промаявшись с одною родильницей всю прошлую ночь, немедленно решилась пойти. Она всегда была уверена, что "такая дрянь, как Шатов, способен на гражданскую подлость"; но прибытие Марьи Игнатьевны подводило дело под новую точку зрения. Испуг Шатова, отчаянный тон его просьб, мольбы о помощи обозначали переворот в чувствах предателя: человек, решившийся даже предать себя, чтобы только погубить других, кажется, имел бы другой вид и тон, чем представлялось в действительности. Одним словом, Арина Прохоровна решилась рассмотреть всё сама, своими глазами. Виргинский остался очень доволен ее решимостью - как будто пять пудов с него сняли! У него даже родилась надежда: вид Шатова показался ему в высшей степени несоответственным предположению Верховенского...
Шатов не ошибся; возвратясь, он уже застал Арину Прохоровну у Marie. Она только что приехала, с презрением прогнала Кириллова, торчавшего в низу лестницы; наскоро познакомилась с Marie, которая за прежнюю знакомую ее не признала; нашла ее в "сквернейшем положении", то есть злобною, расстроенною и в "самом малодушном отчаянии", и - в каких-нибудь пять минут одержала решительный верх над всеми ее возражениями.
- Чего вы наладили, что не хотите дорогой акушерки? - говорила она
страница 318