для вас лучше...
- Ах, не подумай чего, Marie, я так сказал...
- А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не проповедовать; таков характер!
- Бога проповедую, Marie.
- В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.
- Оставим, Marie, это потом.
- Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?
- Это тоже мы потом, Marie.
- Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно отнести к злодейству... этих людей?
- Непременно так, -- проскрежетал Шатов.
Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:
- Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не смейте!
И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.
- О, несносный человек! О, нестерпимый человек! - металась она, уже не жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.
- Marie, я буду что хочешь... я буду ходить, говорить...
- Да неужто вы не видите, что началось?
- Что началось, Marie?
- А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь... О, проклятие! О, будь проклято всё заране!
- Marie, если б ты сказала, что начинается... а то я... что я пойму, если так?
- Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято всё на свете!
- Marie! Marie!
Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.
- Да неужели вы, наконец, не видите, что я мучаюсь родами, -- приподнялась она, смотря на него со страшною, болезненною, исказившею всё лицо ее злобой. - Будь он заране проклят, этот ребенок!
- Marie, -- воскликнул Шатов, догадавшись наконец, в чем дело, -- Marie... Но что же ты не сказала заране? - спохватился он вдруг и с энергическою решимостью схватил свою фуражку.
- А я почем знала, входя сюда? Неужто пришла бы к вам? Мне сказали, еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте!
- За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь деньги!
- Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху, у меня в портмоне восемь гривен... Родят же деревенские бабы без бабок... А околею, так тем лучше...
- И бабка будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну, Marie!
Но, сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.

III

Прежде всего к Кириллову. Было уже около часу пополуночи. Кириллов стоял посреди комнаты.
- Кириллов, жена родит!
- То есть как?
- Родит, ребенка родит!
- Вы... не ошибаетесь?
- О нет, нет, у ней судороги!.. Надо бабу, старуху какую-нибудь, непременно сейчас... Можно теперь до стать? У вас было много старух...
- Очень жаль, что я родить не умею, -- задумчиво отвечал Кириллов, -- то есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею... или... Нет, это я не умею сказать.
- То есть вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху, старуху, я прошу бабу, сиделку, служанку!
- Старуха будет, только, может быть, не сейчас. Если хотите, я вместо...
- О, невозможно; я теперь к Виргинской, к бабке.
- Мерзавка!
- О да, Кириллов, да, но она лучше всех! О да, всё это будет без благоговения, без радости, брезгливо, с бранью, с богохульством - при такой великой тайне, появлении нового существа!.. О, она уж теперь проклинает его!..
- Если
страница 315