извини, что ничего не понимаю.
- Эх, отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно... - горько усмехнулась она. - Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно прошу вас в пятисотый раз!
Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.
- Тут - не рассердись, Marie, умоляю тебя, -- тут есть телятина, недалеко, и чай... Ты так мало давеча скушала...
Она брезгливо и злобно замахала рукой. Шатов в отчаянии прикусил язык.
- Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных началах ассоциации*. Так как вы здесь живете, то как вы думаете: удастся или нет?
- Эх, Marie, y нас и книг-то не читают, да и нет их совсем. Да и станет он книгу переплетать?
- Кто он?
- Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie.
- Ну так и говорите яснее, а то: он, а кто он - неизвестно. Грамматики не знаете.
- Это в духе языка, Marie, -- пробормотал Шатов.
- Ах, подите вы с вашим духом, надоели. Почему здешний житель или читатель не станет переплетать?
- Потому что читать книгу и ее переплетать - это целых два периода развития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками разумеется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьезную вещь. Переплет же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода еще вся Россия не дожила. Европа давно переплетает.
- Это хоть и по-педантски, но по крайней мере неглупо сказано и напоминает мне три года назад; вы иногда были довольно остроумны три года назад.
Она это высказала так же брезгливо, как и все прежние капризные свои фразы.
- Marie, Marie, -- в умилении обратился к ней Шатов, -- о Marie! Если б ты знала, сколько в эти три года прошло и проехало! Я слышал потом, что ты будто бы презирала меня за перемену убеждений. Кого ж я бросил? Врагов живой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознает его лакей или как сознавал француз девяносто третьего года*...А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!
- Да, мерзавцев много, -- отрывисто и болезненно проговорила она. Она лежала протянувшись, недвижимо и как бы боясь пошевелиться, откинувшись головой на подушку, несколько вбок, смотря в потолок утомленным, но горячим взглядом. Лицо ее было бледно, губы высохли и запеклись.
- Ты сознаешь, Marie, сознаешь! - воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судорога. Опять она спрятала лицо в подушку и опять изо всей силы целую минуту сжимала до боли руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.
- Marie, Marie! Но ведь это, может быть, очень серьезно, Marie!
- Молчите... Я не хочу, не хочу, -- восклицала она почти в ярости, повертываясь опять вверх лицом, -- не смейте глядеть на меня, с вашим состраданием! Ходите по комнате, говорите что-нибудь, говорите...
Шатов как потерянный начал было снова что-то бормотать.
- Вы чем здесь занимаетесь? - спросила она, с брезгливым нетерпением перебивая его.
- На контору к купцу одному хожу. Я, Marie, если б особенно захотел, мог бы и здесь хорошие деньги доставать.
- Тем
страница 314