Читайте, читайте! - подхватило несколько восторженных дамских голосов, и наконец-то прорвался аплодисмент, правда мелкий, жиденький. Кармазинов криво улыбнулся и привстал с места.
- Поверьте, Кармазинов, что все считают даже за честь... - не удержалась даже сама предводительша.
- Господин Кармазинов, -- раздался вдруг один свежий юный голос из глубины залы. Это был голос очень молоденького учителя уездного училища, прекрасного молодого человека, тихого и благородного, у нас недавнего еще гостя. Он даже привстал с места. - Господин Кармазинов, если б я имел счастие так полюбить, как вы нам описали, то, право, я не поместил бы про мою любовь в статью, назначенную для публичного чтения...
Он даже весь покраснел.
- Господа, -- прокричал Кармазинов, -- я кончил. Я опускаю конец и удаляюсь. Но позвольте мне прочесть только шесть заключительных строк.
"Да, друг читатель, прощай! - начал он тотчас же по рукописи и уже не садясь в кресла. - Прощай, читатель; даже не очень настаиваю на том, чтобы мы расстались друзьями: к чему в самом деле тебя беспокоить? Даже брани, о, брани меня, сколько хочешь, если тебе это доставит какое-нибудь удовольствие. Но лучше всего, если бы мы забыли друг друга навеки. И если бы все вы, читатели, стали вдруг настолько добры, что, стоя на коленях, начали упрашивать со слезами: "Пиши, о, пиши для нас, Кармазинов, -- для отечества, для потомства, для лавровых венков", то и тогда бы я вам ответил, разумеется поблагодарив со всею учтивостью: "Нет уж, довольно мы повозились друг с другом, милые соотечественники, merci! Пора нам в разные стороны! Merci, merci, merci"". Кармазинов церемонно поклонился и весь красный, как будто его сварили, отправился за кулисы.
- И вовсе никто не будет стоять на коленях; дикая фантазия.
- Экое ведь самолюбие!
- Это только юмор, -- поправил было кто-то потолковее.
- Нет, уж избавьте от вашего юмора.
- Однако ведь это дерзость, господа.
- По крайней мере теперь-то хоть кончил.
- Эк скуки натащили!
Но все эти невежественные возгласы задних рядов (не одних, впрочем, задних) были заглушены аплодисментом другой части публики. Вызывали Кармазинова. Несколько дам, имея во главе Юлию Михайловну и предводительшу, столпились у эстрады. В руках Юлии Михайловны явился роскошный лавровый венок, на белой бархатной подушке, в другом венке из живых роз.
- Лавры! - произнес Кармазинов с тонкою и не сколько язвительною усмешкой. - Я, конечно, тронут и принимаю этот заготовленный заранее, но еще не успевший увянуть венок с живым чувством; но уверяю вас, mesdames, я настолько вдруг сделался реалистом, что считаю в наш век лавры гораздо уместнее в руках искусного повара, чем в моих...
- Да повара-то полезнее, -- прокричал тот самый семинарист, который был в "заседании" у Виргинского. Порядок несколько нарушился. Из многих рядов повскочили, чтобы видеть церемонию с лавровым венком.
- Я за повара теперь еще три целковых придам, -- громко подхватил другой голос, слишком даже громко, громко с настойчивостью.
- И я.
- И я.
- Да неужели здесь нет буфета?
- Господа, это просто обман...
Впрочем, надо признаться, что все эти разнузданные господа еще сильно боялись наших сановников, да и пристава, бывшего в зале. Кое-как, минут в десять, все опять разместились, но прежнего порядка уже не восстановлялось. И вот в этот-то начинающийся хаос и попал бедный Степан Трофимович...

IV

Я, однако, сбегал к нему еще раз за кулисы и успел
страница 261