принуждал к тому.
- Еще бы; как вы говорите глупо.
- Пусть, пусть; я очень глупо выразился. Без сомнения, было бы очень глупо к тому принуждать; я продолжаю: вы были членом Общества еще при старой организации и открылись тогда же одному из членов Общества.
- Я не открывался, а просто сказал.
- Пусть. И смешно бы было в этом "открываться", что за исповедь? Вы просто сказали, и прекрасно.
- Нет, не прекрасно, потому что вы очень мямлите. Я вам не обязан никаким отчетом, и мыслей моих вы не можете понимать. Я хочу лишить себя жизни потому, что такая у меня мысль, потому что я не хочу страха смерти, потому... потому что вам нечего тут знать... Чего вы? Чай хотите пить? Холодный. Дайте я вам другой стакан принесу.
Петр Степанович действительно схватился было за чайник и искал порожней посудины. Кириллов сходил в шкаф и принес чистый стакан.
- Я сейчас у Кармазинова завтракал, -- заметил гость, -- потом слушал, как он говорил, и вспотел, а сюда бежал - тоже вспотел, смерть хочется пить.
- Пейте. Чай холодный хорошо.
Кириллов опять уселся на стул и опять уперся глазами в угол.
- В Обществе произошла мысль, -- продолжал он тем же голосом, -- что я могу быть тем полезен, если убью себя, и что когда вы что-нибудь тут накутите и будут виновных искать, то я вдруг застрелюсь и оставлю письмо, что это я всё сделал, так что вас целый год подозревать не могут.
- Хоть несколько дней; и день один дорог.
- Хорошо. В этом смысле мне сказали, чтоб я, если хочу, подождал. Я сказал, что подожду, пока скажут срок от Общества, потому что мне всё равно.
- Да, но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной, и, прибыв в Россию, будете в моем... ну, одним словом, в моем распоряжении, то есть на один только этот случай, разумеется, а во всех других вы, конечно, свободны почти с любезностию прибавил Петр Степанович.
- Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно.
- И прекрасно, прекрасно, я нисколько не имею намерения стеснять ваше самолюбие, но...
- Тут не самолюбие.
- Но вспомните, что вам собрали сто двадцать талеров на дорогу, стало быть, вы брали деньги.
- Совсем нет, -- вспыхнул Кириллов, -- деньги не с тем. За это не берут.
- Берут иногда.
- Врете вы. Я заявил письмом из Петербурга, а в Петербурге заплатил вам сто двадцать талеров, вам в руки... и они туда отосланы, если только вы не задержали у себя.
- Хорошо, хорошо, я ни в чем не спорю, отосланы. Главное, что вы в тех же мыслях, как прежде.
- В тех самых. Когда вы придете и скажете "пора", я всё исполню. Что, очень скоро?
- Не так много дней... Но помните, записку мы сочиняем вместе, в ту же ночь.
- Хоть и днем. Вы сказали, надо взять на себя прокламации?
- И кое-что еще.
- Я не всё возьму на себя.
- Чего же не возьмете? - всполохнулся опять Петр Степанович.
- Чего не захочу; довольно. Я не хочу больше о том говорить.
Петр Степанович скрепился и переменил разговор.
- Я о другом, -- предупредил он, -- будете вы сегодня вечером у наших? Виргинский именинник, под тем предлогом и соберутся.
- Не хочу.
- Сделайте одолжение, будьте. Надо. Надо внушить и числом и лицом... У вас лицо... ну, одним словом, у вас лицо фатальное.
- Вы находите? - рассмеялся Кириллов. - Хорошо, приду; только не для лица. Когда?
- О, пораньше, в половине седьмого. И знаете, вы можете войти, сесть и ни с кем не говорить, сколько бы там их ни
страница 204