десятками у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал, в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, "потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!". В двух губерниях по уездам разбрасывал "всякую дрянь". - О, Николай Всеволодович, -- восклицал он, -- всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым, -- подумайте-с! Самого содрогание берет, а разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того ни с сего: "Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи", и только, и черт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поколотили, да, дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал; да, слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социальной жены. В июне месяце опять в - ском уезде разбрасывал. Говорят, еще заставят... Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и отличаюсь от Державина*. Но ведь средства-то, средства-то мои каковы!
Николай Всеволодович прослушал всё любопытно.
- Многого я вовсе не знал, -- сказал он, -- разумеется, с вами всё могло случиться... Слушайте, -- сказал он, подумав, -- если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только меня попугать доносом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать... Понимаете?
- Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.
Николай Всеволодович усмехнулся.
- В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поездку... а впрочем, к Марье Тимофеевне пора, -- и он встал со стула.
- Николай Всеволодович, а как же с Марьей-то Тимофеевной?
- Да так, как я сказывал.
- Неужто и это правда?
- Вы всё не верите?
- Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?
- Я посмотрю, -- засмеялся Николай Всеволодович, -- ну, пустите.
- Не прикажете ли, я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать... потому что комнатки крошечные.
- Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.
- Зонтик ваш... стоит ли для меня-с? - пересластил капитан.
- Зонтика всякий стоит.
- Разом определяете minimum прав человеческих... Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И, однако же, почти тотчас же, как вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.
"Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?" - скреблось в его голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: "Правда, с таким чудотворцем всё сде-ется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресного-то афронта*, да еще так, как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам провозгласит, от страха, чтоб я не
страница 147