вздрогнула.
— Вы, конечно, знаете, зачем я вас приглашала, — выговорила она наконец, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фразе.
— Нет, ничего не знаю, — ответила Настасья Филипповна, сухо и отрывисто.
Аглая покраснела. Может быть, ей вдруг показалось ужасно странно и невероятно, что она сидит теперь с этою женщиной, в доме “этой женщины” и нуждается в ее ответе. При первых звуках голоса Настасьи Филипповны как бы содрогание прошло по ее телу. Всё это, конечно, очень хорошо заметила “эта женщина”.
— Вы всё понимаете… но вы нарочно делаете вид, будто… не понимаете, — почти прошептала Аглая, угрюмо смотря в землю.
— Для чего же бы это? — чуть-чуть усмехнулась Настасья Филипповна.
— Вы хотите воспользоваться моим положением… что я у вас в доме, — смешно и неловко продолжала Аглая.
— В этом положении виноваты вы, а не я! — вспыхнула вдруг Настасья Филипповна: — не вы мною приглашены, а я вами, и до сих пор не знаю зачем?
Аглая надменно подняла голову:
— Удержите ваш язык; я не этим вашим оружием пришла с вами сражаться…
— А! Стало быть, вы всё-таки пришли “сражаться”? Представьте, я однако же думала, что вы… остроумнее…
Обе смотрели одна на другую уже не скрывая злобы. Одна из этих женщин была та самая, которая еще так недавно писала к другой такие письма. И вот всё рассеялось от первой встречи и с первых слов. Что же? В эту минуту, казалось, никто из всех четверых находившихся в этой комнате и не находил этого странным. Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы всё это он давно уже предчувствовал. Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность. Одна из этих женщин до того уже презирала в это мгновение другую и до того желала ей это высказать (может быть, и приходила-то только для этого, как выразился на другой день Рогожин), что как ни фантастична была эта другая, с своим расстроенным умом и больною душой, никакая заранее предвзятая идея не устояла бы, казалось, против ядовитого, чистого женского презрения ее соперницы. Князь был уверен, что Настасья Филипповна не заговорит сама о письмах; по сверкающим взглядам ее он догадался, чего могут ей стоить теперь эти письма; но он отдал бы полжизни, чтобы не заговаривала о них теперь и Аглая.
Но Аглая вдруг как бы скрепилась и разом овладела собой.
— Вы не так поняли, — сказала она, — я с вами не
страница 489