было страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на меня с умилением: “Ты жалеешь меня!” вскричал он: “ты, дитя, да еще, может быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome;40 остальные все, все меня ненавидят, а братья первые продадут меня в несчастии!” Я зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши смешались. “Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!” прорыдал я ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: “Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!” Тут же сел и написал то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.
— Вы сделали прекрасно, — сказал князь; — среди злых мыслей, вы навели его на доброе чувство.
— Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, “сообразно с собственным вашим сердцем! — восторженно вскричал генерал, и, странно, настоящие слезы заблистали в глазах его. — Да, князь, да, это было великое зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж и уж, конечно, разделил бы с ним “знойный остров заточенья”, но увы! судьбы наши разделились! Мы разошлись: он — на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби, вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну муштровку, грубость товарищей и… Увы! Всё пошло прахом! “Я не хочу тебя отнять у твоей матери и не беру с собой!” сказал он мне в день ретирады, “но я желал бы что-нибудь для тебя сделать”. Он уже садился на коня: “Напишите мне что-нибудь в альбом моей сестры, на память”, произнес я, робея, потому что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом: “Каких лет твоя сестра?” — спросил он меня, уже держа перо. — “Трех лет”, — отвечал я. — “Petite fille alors”.41 И черкнул в альбом:

“Ne mentez jamais!
Napoléon, votre ami sincére” .42

Такой совет и в такую минуту, согласитесь, князь!
— Да, это знаменательно.
— Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю жизнь провисел у сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее — умерла в родах; где он теперь — не знаю… но… ах, боже мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.
Генерал встал со стула.
— О, напротив! — промямлил князь: — вы так меня заняли и… наконец… это так интересно; я вам так благодарен!
— Князь! — сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и
страница 433