сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала, и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.
— Я так и знала, что один только смех и больше ничего! — вскричала Аделаида: — с самого начала, с ежа.
— Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! — вскипела вдруг гневом Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же побежали и сестры. В комнате остались князь и отец семейства.
— Это, это… мог ты вообразить что-нибудь подобное. Лев Николаич? — резко вскричал генерал, видимо, сам не понимая, что хочет сказать; — нет, серьезно, серьезно говоря?
— Я вижу, что Аглая Ивановна надо мной смеялась, — грустно ответил князь.
— Подожди, брат; я пойду, а ты подожди… потому… объясни мне хоть ты, Лев Николаич, хоть ты: как всё это случилось, и что всё это означает, во всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, — я отец; всё-таки ведь отец же, потому я ничего не понимаю; так хоть ты-то объясни!
— Я люблю Аглаю Ивановну; она это знает и… давно кажется, знает.
Генерал вскинул плечами.
— Странно, странно… и очень любишь?
— Очень люблю.
— Странно, странно это мне всё. То-есть такой сюрприз и удар, что… Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал, что у тебя побольше), но… мне счастье дочери… наконец… способен ли ты, так сказать, составить это… счастье-то? И… и… что это: шутка или правда с ее-то стороны? То-есть не с твоей, а с ее стороны?
Из-за дверей раздался голосок Александры Ивановны; звали папашу.
— Подожди, брат, подожди! Подожди и обдумай, а я сейчас… — проговорил он второпях, и почти испуганно устремился на зов Александры.
Он застал супругу и дочку в объятиях одну у другой и обливавших друг друга слезами. Это были слезы счастья, умиления и примирения. Аглая целовала у матери руки, щеки, губы; обе горячо прижимались друг ко дружке.
— Ну, вот, погляди на нее, Иван Федорыч, вот она вся теперь! — сказала Лизавета Прокофьевна.
Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко обняла его и несколько раз поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и совсем уже спряталась лицом на ее груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.
— Ну, что же, что же ты с нами-то делаешь,
страница 444