теперь-то, в Москве-то?
— Серьезно, серьезно, опять из-под самого венца. Тот уже минуты считал, а она сюда в Петербург и прямо ко мне: “Спаси, сохрани, Лукьян, и князю не говори…” Она, князь, вас еще более, его боится, и здесь — премудрость!
И Лебедев лукаво приложил палец к лбу.
— А теперь вы их опять свели?
— Сиятельнейший князь, как мог… как мог я не допустить?
— Ну, довольно, я сам всё узнаю. Скажите только, где теперь она? У него?
— О, нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и знаете, князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Всё еще на Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и писал я вам.
— И теперь там?
— Там, если не в Павловске, по хорошей погоде, у Дарьи Алексеевны на даче. Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про свою свободу много хвалилась. Признак дурной-с!
И Лебедев осклабился.
— Коля часто у ней?
— Легкомыслен и непостижим, и не секретен.
— Там давно были?
— Каждый день, каждый день.
— Вчера, стало быть?
— Н-нет; четвертого дня-с.
— Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев! А то бы я вас спросил.
— Ни-ни-ни, ни в одном глазу! Лебедев так и наставился.
— Скажите мне, как вы ее оставили?
— И-искательна…
— Искательна?
— Как бы всё ищет чего-то, как бы потеряла что-то. О предстоящем же браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О нем же самом как об апельсинной корке помышляет, не более, то-есть и более, со страхом и ужасом, даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости… и он это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна, вскидчива…
— Двуязычна и вскидчива?
— Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один разговор. Апокалипсисом стал отчитывать.
— Как так? — переспросил князь, думая, что ослышался.
— Чтением Апокалипсиса. Дама с воображением беспокойным, хе-хе! И к тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним, слишком наклонна. Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает. Да-с. Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год. Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут: “мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий”… да еще дух свободный и сердце
страница 170