Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

- Что-то несет, - сказал Вася.

Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всJ у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать:

"Поглядите, какая у меня улыбка!" Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

- Хлеб да соль, братцы!

- Милости просим! - отвечал за всех Пантелей.

Незнакомец положил около костра то, что держал в руках - это была убитая дрохва, - и еще раз поздоровался.

Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

- Важная птица! Чем это ты ее? - спросил Дымов.

- Картечью... Дробью не достанешь, не подпустит... Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

- А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая не укусишь...

- Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече -пятнадцать верст!

Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

- Ты кто сам? - спросил его Дымов.

Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

- Я тебя спрашиваю: ты кто? - повторил Дымов.

- Я-то? - встрепенулся неизвестный. - Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

- Мы пасеку держим и свиней кормим.

- При отце живешь, али сам?

- Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

- Хорошее дело! - сказал Пантелей. - Жена ничего... Это бог благословил...

- Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, - засмеялся Кирюха. Чудак!

Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул...

- Да господи, нету ее дома! - сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. - Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как
страница 36
Чехов А.П.   Степь