Малек-Аделя; уезжал на нем куда-нибудь подальше в поле и ставил его на пробу; или уходил украдкой в конюшню, запирал за собою дверь и, ставши перед самой головой коня, заглядывал ему в глаза, спрашивал шепотом: «Ты ли это? Ты ли? Ты ли?..» – а не то молча его рассматривал, да так пристально, по целым часам, то радуясь и бормоча: «Да! он! конечно, он!» – то недоумевая и даже смущаясь.

И не столько смущали Чертопханова физические несходства
этогоМалек-Аделя с
тем… впрочем, их насчитывалось немного: у
тогохвост и грива словно были пожиже, и уши острей, и бабки короче, и глаза светлей – но это могло только так казаться; а смущали Чертопханова несходства, так сказать, нравственные. Привычки у
тогобыли другие, вся повадка была не та. Например:
тотМалек-Адель всякий раз оглядывался и легонько ржал, как только Чертопханов входил в конюшню; а
этотжевал себе сено как ни в чем не бывало или дремал, понурив голову. Оба не двигались с места, когда хозяин соскакивал с седла; но
тот, когда его звали, тотчас шел на голос, а
этотпродолжал стоять, как пень.
Тотскакал так же быстро, но прыгал выше и дальше;
этотшагом шел вольнее, а рысью трясче и «хлябал» иногда подковами, то есть стучал задней о переднюю; за
темникогда такого сраму не водилось – сохрани Бог!
Этот, думалось Чертопханову, все ушами прядет, глупо так, – а
тотнапротив: заложил одно ухо назад да так и держит – хозяина наблюдает!
Тот, бывало, как увидит, что около него нечисто, – сейчас задней ногой стук в стенку стойла; а
этомуничего – хоть по самое брюхо навали ему навозу.
Тот, если, например, против ветра его поставить, – сейчас всеми легкими вздохнет и встряхнется, а
этотзнай пофыркивает;
тогосырость дождевая беспокоила –
этомуона нипочем… Грубее этот, грубее! И приятности нет как у того, и туг на поводу – что и говорить! Та была лошадь милая – а эта…

Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время – пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?

Однако и тут не обходилось без греха и беды. Продолжительные поиски за Малек-Аделем стоили Чертопханову много денег; о костромских собаках он уже не помышлял и разъезжал по окрестностям в одиночку, по-прежнему. Вот в одно утро Чертопханов верстах в пяти от Бессонова наткнулся на ту самую княжескую охоту, перед которой он так молодецки гарцевал года полтора тому назад. И надо ж было случиться такому обстоятельству: как и в тот день, так и теперь – русак возьми да вскочи перед собаками из-под межи на косогоре! «Ату его, ату!» Вся охота так и понеслась, и Чертопханов понесся тоже, только не вместе с нею, а шагов от нее на двести в сторону, – точно так же, как и тогда. Громадная водомоина криво прорезала косогор и, поднимаясь все выше и выше, постепенно суживаясь, пересекала путь Чертопханову. Там, где ему приходилось перескочить ее – и где он полтора года тому назад действительно перескочил ее, – в ней все еще было шагов восемь ширины да сажени две глубины. В предчувствии торжества, столь чудным образом повторенного торжества, Чертопханов загоготал победоносно, потряс нагайкой – охотники сами скакали, а сами не спускали глаз с лихого
страница 167
Тургенев И.С.   Записки охотника