лесу. Это разве Маруся гуляет. Хотя, видать, тоже не она, - та скачет с факелами... Местный какой-нибудь атаманишка.

- Да нет же, - прохрипел машинист, - это махновец Максюта, мать его...

Кондуктор опять вздохнул:

- Еврейчик один у меня в третьем вагоне, с чемоданами, - не сказал ему, эх...

Конский топот приближался, как ветер перед грозой. Колеса уже загрохотали по булыжнику около станции. Раздались крики: "Гойда, гойда!" Звон стекол, выстрел, короткий вопль, удары по железу... Кондуктор начал дуть в сложенные лодочкой руки:

- И непременно им - стекла бить в вагонах, вот ведь пьяное заведение...

Вся эта суета длилась недолго. Истошный голос "садись!". Затрещали телеги, захрапели кони, прогрохотали колеса, и атаманская ватага унеслась в степь. Тогда сидевшие в ямах вылезли, не спеша вернулись к темному поезду, и разбрелись по своим местам: телеграфист зажег масляный фитилек и начал связываться с соседней станцией, машинист и кочегар осматривали паровоз, - не утащили ли бандиты какую-нибудь важную часть; Рощин полез в вагон; кондуктор, хрустя на перроне стеклами разбитых окошек, ворчал:

- Ну, так и есть, шлепнули беднягу... Ну, взяли бы чемоданы, непременно им нужно душу из человека выпустить.

Прошло еще неопределенное и долгое время, кондуктор дал наконец короткий свисток, паровоз завыл негодующе в пустой степи, и поезд тронулся в сторону Гуляй-Поля.

Вадим Петрович, положив локти на откидной столик и лицо уткнув в руки, напряженно решал загадку: Катя уехала из Ростова на другой же день после того, как негодяй Оноли сообщил ей о его смерти. Встреча ее с ландштурмистом в вагоне была, значит, через двое суток... Предположим, этот немчик утешал ее без каких-либо покушений на дальнейшее... Предположим, она тогда очень нуждалась в утешении. Но на второй день потери любимого человека написать так аккуратненько в чужой записной книжке свой адрес, имя, отчество, не забыть проставить знаки препинания, это загадка!.. Небо ведь обрушилось над ней. Любимый муж валяется где-то, как падаль... Уж какие-то первые несколько дней естественно, кажется, быть в отчаянии безнадежном. Оказывается - адресок дала до востребования. Значит - просвет какой-то нашла... Загадка!..

- Гражданин, документики покажите. - Кондуктор сел напротив Рощина, поставил около себя закопченный фонарь. - Проедем Гуляй-Поле, - тогда спите спокойно.

- Я в Гуляй-Поле вылезаю.

- Ага... Ну, тем более... С меня же спросят - кого привез...

- Документов у меня нет никаких...

- Как же так?

- Изорвал и выбросил.

- Тогда об вас должен заявить...

- Ну и черт с вами, заявляйте...

- Что же черта поминать в такое время... Офицер, что ли?

Рощин, у которого мысли были обострены, напряжены, ответил сквозь зубы:

- Анархист.

- Так, понятно... Возил много из Екатеринослава вашего брата. Кондуктор взял фонарь и, держа его между ног, долго глядел, как за черным окном проносились паровозные искры. - Вот вы, видать, человек интеллигентный, - сказал он тихо. - Научите, что делать?.. В прошлый рейс разговорился я также с анархистом, серьезный такой, седой, клочковатый. "Нам, говорит, твои железные дороги не нужны, мы это все разрушим, чтобы и помнить об них забыли. От железных дорог идет рабство и капитализм. Мы, говорит, все разделим поровну между людьми, человек должен жить на свободе, без власти, как животное..." Вот и спасибо!.. Я тридцать лет езжу, да наездил домишко в Таганроге, где моя старуха живет, да коза, да две сливы на огороде, - весь мой
страница 72
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 3)