в белой юбке и уже вслед пропищало умоляюще: "Офицерик, я вам справлю удовольствие..."

Это было низкое, длинное помещение, не так давно размалеванное бежавшим из Петрограда знаменитым левым художником Валетом. Потолок в "Би-Ба-Бо" был черный, с большими звездами из серебряной бумаги. По черным стенам как бы неслись, подхваченные ураганом, желтые, оранжевые, кирпичные призраки с растопыренными ногами и руками, - угловатые схемы мужчин и женщин. Для кабака эта стенная живопись была слишком серьезна: ужас, а уж никак не чувственность, гнал по стенам это оголенное стадо. Капиталист, вложивший деньги в это предприятие, - тот же Паприкаки, - сказал однажды: "Вырвите мне ноги из туловища, если я понимаю эту мазню, меня от нее тошнит, а публике нравится..."

Рощин пообедал и пил вино. Поезд уходил в четыре утра, - он решил пробыть здесь до трех, а там будет видно... Ему было тепло, в голове слегка шумело.

Официант, - татарин из московского невозвратного "Яра", старый знакомый, - часто подходил, брал из ведра бутылки и, нагнувшись, наливая, говорил:

- Извините, Вадим Петрович, я все к вам пристаю... Вспомнишь Москву... Эх! Видите, как здесь живем. Во сне даже снится эта шушера...

Несмотря на тревожное настроение в городе, - где на окраинах и в темноте переулков раздавались одиночные выстрелы и конные гетманские стражники, проезжая вверх к губернаторскому дворцу, старались их не слышать, - несмотря на панику сегодняшней черной биржи, ресторан был полон. Кабаре еще не начиналось. На маленькой сцене сидел у пианино длинный молодой человек с вытянутой шеей, толщиной в руку, с растущими дыбом негритянскими волосами, съехавшими на затылок. Он играл попурри из опереток.

Вокруг столика Рощина было шумно и пьяно. Несколько помещиков, не выдержав томления у себя в номере среди разочарованных дочерей, встряхивались здесь за графинчиком...

- Уверяю вас, - кричал один с холеными щеками, - немцам теперь капут! К новому году английский экспедиционный корпус будет в Москве. Будем пить скоч-виски. Нет худа без добра! - Разинув рот с отличными зубами, добряк хохотал. - Получается: ура германской революции!

Другой, изысканно тощий, с глазами, насмешливо мерцающими из глубины пепельных впадин, поднял руку, прося внимания:

- Лорд-канцлер в палате лордов сидит, как известно, на мешке с шерстью... А симбирское дворянство гордилось, что у них в собрании на дворе стоит мраморный столп - в утверждение того, что с господами столбовыми дворянами во веки веков ничего неприятного не случится... А посему беспечально дремали под сенью лопухов... История российского дворянства кончена, - мешка с шерстью нам не хватало... Равно, как история матушки-России кончена, господа... Повесть о городе Глупове прочитана, книжку швырнули в угол. И случилось это не в грозу и бурю, как сказал один умнейший человек, а в простой понедельник, - бог плюнул и задул свечку... Еще в четырнадцатом году я продал землишку. и с тех пор - гражданин вселенной... Так-то вернее...

- Вам хорошо, батенька, вы Оксфордский университет кончили, а куда я с тремя моими девками денусь? Куда? - Румяный добряк засопел и потянулся за графинчиком. - А насчет конца России тоже не согласен, это у вас английская отрыжка-с... В приказчики пойду, в подрядчики пойду, сам буду пахать на трех десятинах. а в Россию верю. - Он налил и сейчас же грузно повернулся к третьему собеседнику: - Куда я их дену? Выросли три коломенские версты, слезливы, конопаты, плоскогруды - тургеневские барышни, это в наш-то
страница 46
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 3)