который они почитали как божество плодородия и счастья.

Комиссара Ивана Гору на поднятых руках перенесли через реку, положили наверху кургана на весеннюю траву, причесали ему волосы и покрыли его вытянутое тело полковым знаменем.

Ночь была тиха и ясна от лунного света. В ногах комиссара стал с обнаженной шашкой Иван Ильич, в головах - комиссар первой роты Бабушкин петроградский коммунар. Красноармейцы проходили по очереди мимо, - каждый брал винтовку на караул.

- Прощай, товарищ...

Когда простились все и надо было браться, чтобы опустить комиссара в могилу, на курган опять взбежал Латугин.

- Сегодня, - крикнул он, - сегодня смертельные враги убили нашего лучшего товарища... Он нас учил - для чего мне дадена эта винтовка... Воевать правду! Вот для чего она у меня в руке... И сам он был правдивый человек, коренной наш человек... Нас учил, - уж если мамка тебя родила, запищал ты на свете на этом, - другого дела для тебя нет: воюй правду... Я прошу командира полка и комиссара Бабушкина принять от меня заявление в партию... Говорю это по совести, над этим телом, над знаменем...

Комиссара похоронили. Поздно ночью Даша вызвала Ивана Ильича из землянки и сказала, хрустя пальцами:

- Поди ты к ней, пожалуйста, уведи ты ее.

Она повела Ивана Ильича к кургану. Ночь потемнела перед рассветом, месяц закатился, степной ветерок посвистывал около уха.

- Мы с Анисьей исстрадались, она ничего не слушает...

На кургане у засыпанной могилы Ивана Горы сидела Агриппина, угрюмо опустив голову, шапка и винтовка лежали около нее. Поодаль сидела Анисья.

- Она, как каменная, главное - оторвать ее, увести, - прошептала Даша и подошла к Агриппине. - Видишь, командир полка тоже просит тебя.

Агриппина не подняла головы. Что людские слова, что ветер над могилой равно для нее летели мимо. Анисья, продолжавшая сидеть поодаль, склонилась лицом в колени. Иван Ильич покашлял, сказал:

- Не годится так, Агриппина, скоро светать начнет, мы все уйдем на ту сторону, что же - одна останешься... Нехорошо...

Не поднимая головы, Агриппина проворчала глухо:

- Тогда его не покинула, теперь - подавно... Куда я пойду?

Даша опять прошептала, показывая себе на лоб:

- Понимаешь - помутилось у нее...

- Гапа, давай рассудим. - Иван Ильич присел около нее. - Гапа, ты не хочешь от него уходить... Так разве это только и осталось от Ивана Степановича? Он в памяти нашей будет жить, воодушевлять нас... Пойми это, Гапа, ты - его жена... А в тебе еще - плоть его живая зреет...

Агриппина подняла руки, сжала их перед лицом и опустила.

- Ты нам теперь вдвойне дорога... Дитя твое усыновит полк, подумай какую ты несешь обязанность. - Он погладил ее по волосам. - Подними винтовку, пойдем...

Агриппина горестно покивала головой тому месту, у которого она сидела всю ночь. Встала, подняла винтовку и шапку и пошла с кургана.

Кровавые бои на Маныче продолжались до середины мая и затихли. Генерал Деникин, раздосадованный бесплодными усилиями Кутепова прорвать фронт Десятой армии и чрезвычайно большими потерями, вызвал его в Екатеринодар. У себя в кабинете, в присутствии высокомерного, презрительного Романовского, - несправедливо, с бросанием толстого карандаша на лежащие перед ним бумаги, - Антон Иванович говорил в повышенном тоне:

- В конце концов мы воюем или мы устраиваем цирковые представления для господ союзников? Мы не гладиаторы, ваше превосходительство! К чему все это лихачество? Скандал! Совершенно некультурная операция, партизанщина
страница 149
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 3)