орудийной стрельбы подошли главные силы Кутепова. Сосредоточиваясь в районе железной дороги, они уверенно последовательными волнами атаковали берега Маныча. Налетали бипланы-разведчики, непохожие ни на русские, ни на немецкие. Раскидывая воду и грязь, шли грузовики с понтонами. В тот же день ударная часть кутеповцев прорвалась через реку, в расположение морозовской дивизии, но была истреблена в штыковом бою.

К ночи цепи отхлынули и залегли. Нигде не зажигали костров. Стихла перестрелка, и ночь взошла над степью такая же тихая, влажная, пахнущая цветами. Заквакали, будто ничего особенного не случилось, наглые лягушечьи хоры. Некоторым людям, спавшим ухом к земле, чудился мягкий шорох травы, раздвигающей могильную тьму нежными и сильными ростками.

В штабной землянке у Ивана Ильича всю ночь шло совещание. Нетерпеливо ждали приказа из дивизии о наступлении, - для всех было очевидно, что такому врагу нельзя давать ни часу времени безнаказанно маневрировать и наносить удары там, где он хочет, по жидкому фронту Десятой армии, растянутой чуть ли не на полсотни верст, открытой и с флангов и с тыла. Командиры доносили о настроении своих частей: красноармейцы возбуждены, не спят, шепчутся по окопам, - будь это восемнадцатый год, весь полк сбежался бы на митинг, грозя разорвать командира, если тут же не будет приказа вперед! Бывают такие особенные минуты отчаянности и злобы, когда все, кажется, возможно смести на пути своем.

В землянку вошел ротный командир Мошкин, - он только что перебрался по шею в воде через Маныч с того берега, где находился один взвод из его роты. Был он из царицынских металлистов, военное дело любил со страстью охотника.

- Симпатично у вас попахивает, товарищи, - сказал он, жмурясь от табачного дыма, в котором едва мерцала свеча. Прыгая то на одной, то на другой ноге, стащил сапоги, вылил из них воду. - Мои ребята кадета подранили, хотел его привести, жалко - кончился... Парнишечка - сопляк, но злой до чего, - "хамы, хамы!" - ребята диву дались... Снаряжен, - сукнецо, ботиночки, ремешки... Что казаки! Казак - дурак, мужик, свой брат, - ты его тюк, он тебя тюк, и отскочил... А эти - такие белоручки беспощадные, ай-ай!.. Во взводе - одни офицеры, взводный - полковник. У каждого на руке - часы... Я уж моим ребятам сказал: вы, бродяги, про часы забудьте, к белым постам за часами не ползать, зубы разобью...

Мошкин засмеялся, открывая хорошие зубы, - добротой осветилось некрасивое, рябоватое, умное лицо его.

- Положение такое, товарищи: в степи - шум, давно мы его слышим, как смерклось. Послал разведчика, Степку Щавелева, - дух святой, а не человек... Уполз, приполз... Артиллерия, говорит, у них подошла и вроде как на телегах пехота... Готовьтесь, товарищи...

Иван Ильич, одурев от дыма, на минутку вышел из землянки на воздух. Среди поблекших звезд стоял острый, пронзительно светлый серп месяца. На изгороди из трех жердей сидели три женские фигуры. Иван Ильич подошел.

- Сказано - всем ночевать только в окопах, - я не понимаю!

- Нам не спится, - сказала Даша, сверху, с жерди, наклоняясь к нему.

И Даша, и Анисья, и Агриппина казались большеглазыми, худенькими, необыкновенными... И он не мог разобрать - улыбаются они ему или как-то особенно морщатся.

- Мы здесь подождем, когда у вас кончится, - сказала Агриппина.

- А я с ними, товарищ командир полка, разрешите остаться, - сказала Анисья.

- Слезьте на землю, ну что, как куры, уселись... Пули же летают, слышите?..

- Внизу навоз и блохи, а здесь
страница 143
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 3)