Соколовский.

Когда вышли на улицу, он схватил Телегина за рукав:

- Ну? Что ты скажешь?

- Формально он прав. А по существу - саботаж, конечно.

- Саботаж? Ну, нет... Тут игра покрупнее... Я вернусь, застрелю его...

- Брось, Соколовский, не глупи...

- Измена, я тебе говорю - здесь измена, - бормотал Соколовский. - Гымзе каждый день доносят, - в штабе пьянство. Сорокин разогнал комиссаров. А поди, подступись. Сорокин - царь и бог в армии, черт его знает, любят за храбрость, - свой человек. А начштаба, ты знаешь, кто такой? Беляков, царский полковник... Понял - какой узел? Ну, едем... Проскочим, как ты думаешь?

Начштаба тронул колокольчик, - в дверях отчетливо появился дежурный.

- Узнайте, в каком состоянии главком, - сказал Беляков, сурово глядя в бумаги.

- Товарищ Сорокин в столовой. Состояние в полградуса.

Дежурный ждал, покуда начштаба не усмехнется нехотя, тогда многозначительно улыбнулся и он:

- С ним - Зинка.

- Хорошо. Ступайте.

Беляков прошел в отделение службы связи. Просмотрел телефонограммы. Подписал четко мелким почерком несколько бумаг и в коридоре у крайней двери задержался на секунду. За дверью слышался тихий звон гитарных струн. Начштаба вынул платок, отер крепкую красную шею, постучал и не дожидаясь ответа, вошел.

Посреди комнаты у стола, покрытого развернутыми газетами и уставленного грязной посудой и рюмками, сидел Сорокин, отмахнув широкие рукава черкески. Красивое лицо его было все так же мрачно. Прядь темных волос падала на мокрый лоб. Расширенными зрачками он уставился на Белякова. Сбоку у него на табуретке сидела Зинка, положив ногу на ногу, так что видны были подвязки и кружева, и перебирала струны гитары. Это была молоденькая женщина с яркой окраской синих глаз и влажных губ, с тоненьким и решительным носиком, со спутанными, высоко поднятыми русыми волосами, и только больные складочки у рта, правда - едва приметные, придавали ее нежному лицу выражение зверька, умеющего кусаться. По документам она была откуда-то из Омска, дочь железнодорожного рабочего, чему, конечно, никто не верил, не верили и в то, что ей восемнадцать лет, ни в ее фамилию Канавина, ни в имя - Зинаида. Но она отлично писала на пишмашине, пила водку, играла на гитаре и пела увлекательные романсы. Сорокин обещался собственноручно застрелить ее при первой попытке разводить в штабе белогвардейскую гниль и плесень. На том и успокоились.

- Хорош, нечего сказать, - проговорил Беляков, качая головой и на всякий случай держась около двери. - В какое ты меня ставишь положение? Являются два явных цекиста, грозят митингами, и ты немедленно перекидываешься на их сторону... Чего проще, иди к аппарату, телеграфируй в Екатеринодар, - немедленно тебе пришлют еврейчика, он тебе сформирует штаб, он с тобой в постели будет спать, ходить с тобой в сортир, все мысли твои возьмет под учет. Действительно, ужас! У главкома Сорокина уклон к диктатуре! Ну и ступай под контроль... А меня уволь... Расстрелять меня ты можешь... Но в присутствии подчиненных грозить револьвером я не позволю... Какая же после этого дисциплина!.. Черт тебя возьми, в самом деле.

Продолжая глядеть на начштаба, Сорокин протянул руку, большую и сильную, и, промахнувшись, сжал воздух вместо горлышка бутылки. Короткая судорога свела его рот, усы взъерошились. Он все же взял бутылку и налил две стопки:

- Садись пей.

Беляков покосился на кружево Зинкиных панталон, подошел к столу. Сорокин сказал:

- Не будь ты умен - быть бы тебе в расходе... Дисциплина...
страница 69
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 2)