самоуверенные: "Мы эту сволочь загоним обратно в подвалы..." Вот что они говорили. А эта сволочь весь русский народ-с... Он сопротивляется, в подвал идти не хочет. В декабре я был в Новочеркасске. Помните - там на главном проспекте стоит гауптвахта, - чуть ли еще не атаман Платов соорудил ее при Александре Благословенном, - небольшая построечка во вкусе ампир. Закрываю глаза, Вадим Петрович, и, как сейчас, вижу ступени этого портика, залитые кровью... Проходил я тогда мимо - слышу страшный крик, такой, знаете, бывает крик, когда мучат человека... Среди белого дня, в центре столицы Дона... Подхожу. Около гауптвахты - толпа, спешенные казаки. Молчат, глядят, - у колонн происходит экзекуция, на страх населению. Из караулки выводят, по двое, рабочих, арестованных, за сочувствие большевизму. Вы понимаете, - за сочувствие. Сейчас же руки им прикручивают к колоннам, и четверо крепеньких казачков бьют их нагайками по спине и по заду-с. Только свист, рубахи, штаны летят клочками, мясо - в клочьях, и кровь, как из животных, льет на ступени... Трудно меня удивить, а тогда удивился, кричали очень страшно... От одной физической боли так не кричат...

Рощин слушал, опустив глаза. Пальцы его, державшие папироску, дрожали. Тетькин ковырял горчичное пятно на скатерти.

- Так вот, - уж атамана нет в живых, цвет казачьей знати закопан в овраге за городом, - кровь на ступенях возопила об отмщении. Власть бедноты... Персонально мне безразлично - гуталин ли варить или еще что другое... Вышел живым из мировой войны и ценю одно - дыхание жизни, извините за сравнение: в окопах много книг прочел, и сравнения у меня литературные... Так вот... (Он оглянулся на дверь и понизил голос.) Примирюсь со всяким строем жизни, если увижу людей счастливыми... Не большевик, поймите, Вадим Петрович... (Опять руки - к груди.) Мне самому много не нужно: кусок хлеба, щепоть табаку да истинно душевное общение... (Он смущенно засмеялся.) Но в том-то и дело, что у нас рабочие ропщут, про обывателей и не говорю... О военном комиссаре, товарище Бройницком, слыхали? Мой совет: увидите - мчится его автомобиль, - прячьтесь. Выскочил он немедленно после взятия Ростова. Чуть что: "Меня, кричит, высоко ценит товарищ Ленин, я лично телеграфирую товарищу Ленину..." Окружил себя уголовным элементом, - реквизиции, расстрелы. По ночам на улицах раздевают кого ни попало. Ведет себя как бандит... Что же это такое? Куда идет реквизированное?.. И, знаете, ревком с ним поделать ничего не может. Боятся... Не верю я, чтобы он был идейным человеком... Пролетарской идее он больше вреда наделает, чем... (Но тут Тетькин, видя, что далеко зашел, отвернулся, сопнул и опять, уже без слов, стал прикладывать руки к груди.)

- Я вас не понимаю, господин подполковник, - проговорил Рощин холодно. - Разные там Бройницкие и компания и есть Советская власть девяносто шестой пробы... Их не оправдывать, - бороться с ними, не щадя живота...

- Во имя чего-с? - поспешно спросил Тетькин.

- Во имя великой России, господин подполковник.

- А что это такое-с? Простите, я по-дурацки спрошу: великая Россия, - в чьем, собственно, понимании? Я бы хотел точнее. В представлении петроградского высшего света? Это одно-с... Или в представлении стрелкового полка, в котором мы с вами служили, геройски погибшего на проволоках? Или московского торгового совещания, - помните, в Большом театре Рябушинский рыдал о великой России? Это - уже дело третье. Или рабочего, воспринимающего великую Россию по праздникам из грязной пивнушки?
страница 21
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 2)