коньяком.

Этого человека, - мрачное, точно вылитое из бронзы, лицо, на котором страсти и шумно прожитая жизнь, как великий скульптор, отчеканили складки, морщины, решительные линии рта, подбородка и шеи, схваченной мягким грязным воротничком, - Даша увидала первого, когда вошла вместе с Жировым в кабинет "Метрополя".

Крышка рояля была поднята. Щуплый, бритый человечек в бархатной куртке, закинув голову, закусив папиросу, занавесив ресницами масленые глаза, брал погребальные аккорды. За столом, среди множества пустых бутылок, сидело несколько мировых знаменитостей. Один из них, курносый, подперев ладонью характерный подбородок, отчего мягкое лицо его сплющилось, пел тенорком за священника. Остальные - резонер, с кувшинным лицом; мрачный, с отвисшей губой, комик; герой, не бритый третьи сутки и с обострившимся носом; любовник, пьяный до мучения; великий премьер, с пламенным челом, глубоко перерезанным морщинами, и на вид совершенно трезвый, - вступали, когда нужно, хором.

Архидьякон от "Христа-спасителя", седеющий красавец в золотых, полтора фунта весом, очках, поднесенных ему московским купечеством, похаживал по ковру, помахивая рукавом подрясника, и подавал возгласы. От зверино-бархатного баса его дребезжал хрусталь на столе. Кабинет был затянут темно-красным шелком, с парчовыми портьерами и трехстворчатыми ширмочками у входной двери.

Облокотясь об эти ширмы, стоял Мамонт Дальский. В руке он держал колоду карт. На нем был полувоенный костюм - английский френч, клетчатые, с кожей на заду галифе и черные сапоги. Когда Даша вошла, он злобно усмехнулся, слушая панихиду.

- С ума сойти - какой красоты женщина! - проговорил человек у рояля.

Даша заробела. Остановилась. Все поглядели на нее, кроме Дальского. Архидьякон сказал:

- Чисто русская красота.

- Девушка, идите к нам, - бархатно проговорил премьер.

Жиров зашептал:

- Садитесь же, садитесь.

Даша села к столу. У нее стали целовать руки, с подходами и торжественными поклонами, как у Марии Стюарт, после чего пение продолжалось. Жиров подкладывал икорки, закусочек, заставил выпить чего-то сладкого, обжигающего. Было душно, дымно. После тягучего напитка Даша сбросила мех, положила голые руки на стол. Ее волновали эти мрачные аккорды, древние слова пения. Она не отрываясь глядела на Мамонта. Только что, по дороге. Жиров рассказывал о нем. Он продолжал стоять в стороне у ширмы и был не то взбешен, не то пьян до потери сознания.

- Так что же, господа, - сказал он басом, наполнившим комнату. - Никто не хочет?

- Никто, никто не хочет с тобой играть, и так нам весело, и отстань, успокойся, - скороговоркой, тенорком проговорил тот, у кого было сплющенное лицо. - Ну-ка, Яшенька, подмахни глас седьмый.

Яша у рояля, совсем закинув голову, зажмурясь, положил пальцы на клавиши. Мамонт сказал:

- Не на деньги... Плевал я на ваши деньги...

- Все равно не хотим, не подыгрывайся. Мамонт.

- Я хочу играть на выстрел...

После этого с минуту все молчали. Герой с обострившимся носом провел ладонью по лбу и волосам, поднялся, стал застегивать жилетку.

- Я играю на выстрел.

Комик молча схватил его, навалился восемью пудами, усадил на место.

- Я ставлю мою жизнь, - закричал герой, - у подлеца Мамонта крапленые карты... Наплевать, пусть мечет. Пустите меня...

Но он уж обессилел. Резонер с расширяющимся книзу лицом сказал мягко:

- Ну вот, и вина нет ни капли. Мамонт, это же свинство, голубчик...

Тогда Мамонт Дальский бросил на телефонный столик колоду
страница 117
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 2)