домовом комитете, что на неделю уезжаете в Лугу. Я здесь останусь еще несколько дней и затем ключ передам председателю... Хорошо?

Ото всей этой стремительности у Даши кружилась голова. С изумлением чувствовала, что, не сопротивляясь, поедет куда угодно и сделает все, что велят... Когда Куличек помянул о квартире, Даша оглянулась на буфет птичьего глаза: "Безобразный, унылый буфет, как гроб..." Вспомнились ласточки, заманивавшие в синий простор. И ей представилось: счастье улететь в дикую, широкую жизнь из этой пыльной клетки...

- Что квартира? - сказала она. - Может быть, я и не вернусь. Делайте, как хотите.

Один из тех, кто приходил в отсутствии Куличка, - длинный, с длинным лицом и висячими усами, любезный человек, - усадил Дашу в жесткий вагон, где были выбиты все стекла. Нагнувшись, пробасил в ухо: "Ваша услуга не будет забыта", - и исчез в толпе. Перед отколом мимо поезда побежали какие-то люди, с узлами в зубах полезли в окна. В вагоне стало совсем тесно. Залезали на места для чемоданов, заползали под койки и там чиркали спичками, с полным удовольствием дымили махоркой.

Поезд медленно тащился мимо туманных болот с погасшими трубами заводов, мимо заплесневелых прудов. Проплыла за солнечным светом вдали Пулковская высота, где забытые всеми на свете, премудрые астрономы и сам семидесятилетний Глазенап продолжали исчислять количество звезд во вселенной. Побежали сосновые поросли, сосны, дачи. На остановках никого больше не пускали в вагон, - выставили вооруженную охрану. Теперь было хоть и шумно, но мирно.

Даша сидела, тесно сжатая между двумя фронтовиками. Сверху, с полки, свешивалась веселая голова, поминутно ввязываясь в разговор.

- Ну, и что же? - спрашивали на полке, давясь со смеха. - Ну, и как же вы?

Напротив Даши, между озабоченных и молчаливых женщин, сидел одноглазый, худой, с висячими усами и щетинистым подбородком крестьянин в соломенной шляпе, Рубашка его, сшитая из мешка, была завязана на шее тесемочкой. На поясе висели расческа и огрызок чернильного карандаша, за пазухой лежали какие-то бумаги.

Даша не следила в первое время за разговором. Но то, что рассказывал одноглазый, было, видимо, очень занимательно. Понемногу со всех лавок повернулись к нему головы, в вагоне стало тише. Фронтовик с винтовкой сказал уверенно:

- Ну да, я вас понял, вы, словом, - партизане, махновцы.

Одноглазый несколько помолчал, хитро улыбаясь в усы:

- Слыхали вы, братишечки, да не тот звон. - Проведя ребром заскорузлой руки под усами, он согнал усмешку и сказал с некоторой даже торжественностью: - Это организация кулацкая. Махно... Оперирует он в Екатеринославщине. Там, что ни двор, - то полсотни десятин. А мы - другая статья. Мы красные партизане...

- Ну, и что же вы? - спросила веселая голова.

- Район наших действий Черниговщина, по-русскому - Черниговская губерния, и северные волости Нежинщины. Понятно? И мы - коммунисты. Для нас, что немец, что пан помещик, что гетманские гайдамаки, что свой деревенский кулак - одна каша... Выходит, поэтому - мешать нас с махновцами нельзя. Понятно?

- Ну да, поняли, не дураки, ты дальше-то рассказывай.

- А дальше рассказывать так... После этого сражения с немцами мы пали духом. Отступили в Кошелевские леса, забрались в такие заросли, где одни волки водились. Отдохнули немного. Стали к нам сбегаться людишки из соседних деревень. Жить, говорят, нельзя. Немцы серьезно взялись очищать округу от партизан. А в подмогу немцам - гайдамаки: что ни день, влетают в село, и по
страница 106
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 2)