пьяные, по улицам. Да, еще новость, - встретила Акундина, уверяет, что в самом ближайшем времени у нас будет революция. Понимаешь, на заводах, в деревнях - повсюду брожение. Ах, поскорее бы. Николай Иванович до того обрадовался, что повел меня к Пивато, и мы выпили бутылку шампанского, ни с того ни с сего, за будущую революцию".

Даша, молча слушая сестру, открывала и закрывала крышечки на хрустальных флаконах.

- Катя, - сказала она внезапно, - понимаешь, - я такая, какая есть, никому не нужна. - Екатерина Дмитриевна, с шелковым чулком, натянутым на руку, обернулась и внимательно взглянула на сестру. - Главное, я не нужна самой себе такая. Вроде того, если бы человек решил есть одну сырую морковь и считал бы, что это его ставит гораздо выше остальных людей.

- Не понимаю тебя, - сказала Екатерина Дмитриевна.

Даша поглядела на ее спину и вздохнула.

- Все нехороши, всех я осуждаю. Один глуп, другой противный, третий грязный. Одна я хороша. Я здесь чужая, мне очень тяжело от этого. Я и тебя осуждаю, Катя.

- За что? - не оборачиваясь, тихо спросила Екатерина Дмитриевна.

- Нет, ты пойми. Хожу с задранным носом, - вот и все достоинства. Просто - это глупо, и мне надоело быть чужой среди вас всех. Одним словом, понимаешь, мне очень нравится один человек.

Даша проговорила это, опустив голову; засунула палец в хрустальный флакончик и не могла его оттуда вытащить.

- Ну, что же, девочка, слава богу, если нравится. Будешь счастлива. Кому же и счастье, как не тебе, - Екатерина Дмитриевна легонько вздохнула.

- Видишь ли, Катя, все это не так просто. По-моему, - я не люблю его.

- Если нравится, - полюбишь.

- В том-то и дело, что он мне не нравится.

Тогда Екатерина Дмитриевна закрыла дверцу шкафа и остановилась около Даши.

- Ты же только что сказала, что нравится... Вот" действительно...

- Катюша, не придирайся. Помнишь англичанина в Сестрорецке, вот тот и нравился, была даже влюблена.

Но тогда я была сама собой... Злилась, пряталась, по ночам ревела. А этот... Я даже не знаю, - он ли это... Нет, он, он, он... Смутил меня... И вся я другая теперь. Точно дыму какого-то нанюхалась... Войди он сейчас ко мне в комнату, - не пошевелюсь... делай, что хочешь...

- Даша, что ты говоришь?

Екатерина Дмитриевна присела на стул к сестре, привлекла ее, взяла ее горячую руку, поцеловала в ладонь, но Даша медленно освободилась, вздохнула, подперла голову и долго глядела на синеющее окно, на звезды.

- Даша, как его зовут?

- Алексей Алексеевич Бессонов.

Тогда Катя пересела на стул, рядом, положила руку на горло и сидела не двигаясь. Даша не видела ее лица, - оно все было в тени, - но чувствовала, что сказала ей что-то ужасное.

"Ну, и тем лучше", - отворачиваясь, подумала она. И от этого "тем лучше" стало легко и пусто.

- Почему, скажи, пожалуйста, другие все могут, а я не могу? Два года слышу про шестьсот шестьдесят шесть соблазнов, а всего-то за всю жизнь один раз целовалась с гимназистом на катке.

Она вздохнула громко и замолчала. Екатерина Дмитриевна сидела теперь согнувшись, опустив руки на колени.

- Бессонов очень дурной человек, - проговорила она, - он страшный человек, Дашенька. Ты слушаешь меня?

- Да.

- Он всю тебя сломает.

- Ну, что же теперь поделаешь.

- Я не хочу этого. Пусть лучше другие... Но не ты, не ты, милочка.

- Нет, вороненок не хорош, он черен телом и душой, - сказала Даша, чем же Бессонов плох, скажи?

- Не могу сказать... Не знаю... Но я содрогаюсь, когда думаю о
страница 22
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 1)