закашлялся, подняв костлявые плечи. Позади Даши, сидевшей на одном стуле с сестрой, кто-то спросил:

- Кто это говорит?

- Товарищ Кузьма, - ответили быстрым шепотом, - в тысяча девятьсот пятом году был в Совете рабочих депутатов. Недавно вернулся из ссылки.

- Я бы немного обождал с восторгом на месте предыдущего оратора, продолжал товарищ Кузьма, и вдруг восковое лицо его стало злым и решительным. - Двенадцать миллионов крестьян приготовлены к убою, они еще на фронтах... Миллионы рабочих задыхаются в подвалах, голодают в очередях. На спинах рабочих и крестьян, что ли, станете вы распевать братский хор...

В зале раздалось шиканье, возмущенный голос крикнул: "Это провокация!" Румяный барин пожал плечами и тронул колокольчик. Товарищ Кузьма продолжал говорить:

- ...Империалисты швырнули Европу в чудовищную войну, буржуазные классы, сверху донизу, провозгласили ее священной, - войну за мировые рынки, за неслыханное торжество капитала... Желтая сволочь, социал-демократы поддержали хозяина под ручку, признали: так точно-с, война национальна и священна. Крестьян и рабочих погнали на убой... Кто, я спрашиваю, кто поднял голос в эти кровавые дни?

- Что он говорит?.. Кто он такой?.. Заставьте его замолчать!.. раздались злые голоса. Поднялся шум. Иные вскочили, жестикулируя.

- ...Час пробил... Пламя революции должно перекинуться в самую толщу крестьян и рабочих...

Дальнейшего совсем уже нельзя было расслышать за шумом в зале. Несколько человек в визитках подбежало к столу. Товарищ Кузьма попятился с эстрады и скрылся за дверью. На его месте появилась знаменитая деятельница по детскому воспитанию.

- Возмутительная речь предыдущего оратора...

В это время кто-то у самого уха прошептал Даше взволнованно и нежно:

- Здравствуй, родная моя...

Даша, даже не оборачиваясь, стремительно поднялась, - в дверях стоял Иван Ильич. Она взглянула: самый красивый на свете, мой собственный человек. Он снова, как это не раз с ним бывало, был потрясен тем, что Даша совсем не та, какой он ее мысленно представлял, но бесконечно краше: горячий румянец залил ее щеки, сине-серые глаза бездонны, как два озера. Она была совершенна, ей ничего не было больше нужно. Даша сказала тихо: "Здравствуй", - взяла его под руку, и они вышли на улицу.

На улице Даша остановилась и, улыбаясь, глядела на Ивана Ильича. Вздохнула, подняла руки и поцеловала его в губы. От нее пахло женственной прелестью горьковатых духов. Молча Даша опять взяла его под руку, и они пошли по хрустящим корочкам льда, поблескивающим от света лунного серпа, висящего низко в глубине улицы.

- Ах, я тебя люблю, Иван! Как я ждала тебя...

- Я не мог, ты знаешь...

- Ты не сердись, что я тебе писала дурные письма, - я не умею писать...

Иван Ильич остановился и глядел ей в поднятое к нему, молча улыбающееся лицо. Особенно милым, простым оно было от пухового платка, - под ним темнели полоски бровей. Он осторожно приблизил Дашу к себе, она переступила ботиками и прижалась к нему, продолжая глядеть в глаза. Он опять поцеловал ее, и они опять пошли.

- Ты надолго, Иван?

- Не знаю, - такие события...

- Да, знаешь, ведь - революция.

- Ты знаешь, - я на паровозе приехал...

- Знаешь, Иван, что... - Даша пошла с ним в ногу и глядела на кончики своих ботиков.

- Что?

- Я теперь поеду с тобой - к тебе...

Иван Ильич не ответил. Даша только почувствовала, как он несколько раз пытался глубоко вдохнуть в себя воздух. Ей стало нежно и жалко его.

37

Следующий день был
страница 133
Толстой А.Н.   Хождение по мукам (книга 1)