на солнце и не думать. Я стал опять мальчишкой за эти дни. Скажите, ведь это хорошо, да? Но что теперь делать? Здесь опять начнется старая канитель, споры с отцом, размышления. Опять ужасная скука. Я отгородился, довольно! Ну, а дальше-то, дальше что?

Он взял опять Наташину руку и заглянул в лицо.

Наташа опустила глаза. Ей стало трудно. Потом она это преодолела.

- Не знаю; надо подумать, - ответила она. Плотину они прошли и поднимались по дороге на пригорок, к плетню с конскими черепами. Под пригорком, у воды, послышался смех. Наташа быстро выдернула руку и обернулась: за ветлой, свесив ноги к воде, сидели мельник и Феклуша; бородатый мужик стоял посреди пруда, на мели, махал им рукой и кричал:

- Толкай, толкай ее в воду, девку-то, чего она сидит!

Наташа засмеялась.

- Это наша Феклуша, вчера еще только мельника ругала ругательски, а посмотрите - уселась. - Она двинулась дальше по пригорку и продолжала уже серьезно: - Скрывать нечего, я вас очень ждала это время, вы смотрите на меня, как на провинциальную барышню, - напрасно; я не хвалюсь, и уж, конечно, я излечу вашу меланхолию, а не пароходные дамы; их теперь сколько угодно развелось, только они вам очень скоро надоедят; вы не такой, как другие.

- Ну, а какой я, какой, скажите? - спросил Николай Николаевич.

Наташа остановилась в конце горы, у пасеки; плетень в этом месте был низкий; она положила на него локоть, грудь ее поднималась высоко, капельки пота проступили на губе и висках.

- Вы очень испорченный, - ответила она, - а я очень современная, так вот вдвоем мы до чего-нибудь и договоримся.

Она прямо, умными глазами посмотрела на Николая Николаевича; он взялся за высокий кол от плетня и сказал:

- До чего же договоримся? А вдруг я просто возьму и влюблюсь?

- Вот так пошлость сказал.

- А если действительно влюблюсь до смерти?

- Ох, это может случиться, - ответила Наташа, - но нужно сдержаться; влюбиться, конечно, недолго, но только я не хочу быть пароходной дамой.

Она всунула ногу между прутьями плетня, молча оглянулась на Николая Николаевича, приподнялась и крикнула пасечнику:

- Евдоким, кому ты честь отдаешь?

Действительно, между пеньками похаживал пасечник, в очках и с подстриженной седой бородкой; он медленно оглядывал улей, проводил рукой около летка, снимая паутину, и потом подносил ладонь к щеке, словно честь отдавал, говоря: "Ну, ну, не шали, не шали, покойно лети, покойно".

На оклик Наташи Евдоким посмотрел поверх очков и сказал:

- Паука этого нонче страсть сколько, по два раза снимаю, и пчела очень играет, того и гляди клюнет, - все равно как ей под козырек отдаешь.

- Берегитесь, - сказала Наташа Стабесову, - ужалят; уж очень вы смелый... Аи, аи! - крикнула она и, замахав над головой руками, побежала. Николай Николаевич с улыбкой пошел вслед.

Обогнув пчельник, они степной дорогой углубились опять в парк и вскоре вышли к зеленому косогору, на верху которого стояла стабесовская дача.

Поднимаясь, они заметили на балконе Николая Уваровича, ходившего с книгой; на ступеньках сидела Марья Митрофановна пригорюнясь и глядела на подходящих. Острые глаза Наташи различили, как лицо Стабесовой стало вдруг беспокойно, побледнело, потом покраснело страшно, она встала и, не в силах двинуться, вся затряслась.

Николай Николаевич воскликнул: "Здравствуй!" - и побежал в гору. Наташа осталась на полпути. На балконе обнимались и, кажется, плакали; она повернулась к даче спиной и, погруженная в странные,
страница 97
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)