Ивановича, покуда тот лез по лестнице, потом подал ему холодную руку.

- Подвело. Пьянствовали? А уж тут некоторые справлялись, куда, мол, делся.

Егор Иванович сейчас же сел на табурет у стола, вплоть придвинутого к полукруглому окошечку. Здесь пахло кофием из кипящего кофейника, на скатерти стояло молоко, хлеб и сыр, и, кроме этого и еще узкой постели, в светлой комнатке с тремя стенами не было ничего.

- Знаете, я так был занят, переезжал, работал, разные там дела, начал было Егор Иванович, но художник его перебил:

- Чего врать. Пейте кофий, - он боком неудобно присел к столу, налил два стакана, взял булку, повертел, понюхал и положил обратно.

- До ноября пить бросил, работать хочу, - сказал он, и обрывистый голос его, движения и гримасы были натужные и деревянные, точно все ходило [на] [плохо] смазанных шарнирах, - вы чудак все-таки, хотя ничего парень; [Валентина Вас]ильевна письмо мне читала, и

Николай его умудрился........, , [он] под вас подкапывается; пустяковый человек, у него все..... .... значит, пришли узнать насчет этого всего? .....[что] я оскорбил Валентину Васильевну, - проговорил Абозов .... .....[Валентины с тихим восторгом.

- Плохо вам показалось. Она обижается, когда перед ней пнем сидят. А вы действовали очень даже настойчиво.

- Ну, а письмо-то как же? Ведь я там черт знает что написал!

- Письмо ловкое. В общем стиле. Она его беречь будет. Ей нужно, чтобы человек был в своем стиле и с перцем. Николай этого не понимает, у него не стиль, а шаблон, по книжкам. А у вас, как говорится, половые признаки ярко выражены, - Сатурнов скосоротился, проговорил: "Ха, ха, ха!" - и принялся скручивать дрожащими пальцами папироску из черного табаку.

Егор Иванович глядел в окошко и, кусая губы, сдерживал мускул на щеке, начавший попрыгивать совсем уж не к месту.

- Александр Алексеевич, вы смеетесь надо мной, а я пришел спросить, что делать. Я думал, что обойдется, а не обошлось. Поведение мое на вечере и письмо - чепуха конечно. Ну, словом, понимаете?

- Понял. Плохо ваше дело.

- Что вы говорите! Значит, уж так непоправимо?

- Эх вы, голова, - воскликнул Сатурнов неожиданно ласково. - Мы с вами из одного теста. Это я все понимаю. А то бы я с вами и говорить не стал, он дернулся и ладонью резанул воздух, - я сам у нее в переделке был. Вот что.

Егор Иванович круче повернулся к окошку и спросил, покашляв:

- По-вашему, напрасно думать о ней. Правда?

- Отчего напрасно, - ответил Сатурнов, - она очень даже доступная. Не напрасно, а вредно.

Егор Иванович сейчас же рукой заслонил лицо. Продолжая глядеть в окошко, он увидел в конце дворика над голым деревом четырех косматых ворон. Они, трепля крыльями, норовили сесть на дерево, но ветер уносил их и сек дождем.

- Вот погань-то, опять вороны, - сказал Сатурнов. Егор Иванович, тронув языком пересохшие губы, спросил:

- О"а, (кажется, из купцов?

- Нет, - сказал Сатурнов, - дочь полковника. Была курсисткой. Ее купец Салтанов подхватил и увез в Париж. Там она и проявила все свои таланты. В эстетике насобачилась, эфир нюхать и прочим гадостям. Все-таки она замечательная женщина, Егор Иванович! Ну и черт с ней. Я ее боюсь по ночам, как вурдалака. На что теперь стал похож? Хлеб есть противно. Охватишь стаканов десять кофию, ну и работаешь. Один человек на нее управу знает Сергей Буркин. Она перед ним - как собачонка. Да, старик Буркин прав! И до чего только жить скука. Никакого сквозняка нет. Духота, теснота, так что-то мажем,
страница 347
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)