фарфоровыми пуговками. Здесь, по словам Абрама Семеновича, находился "пульс редакции", тайный телефон, не записанный в книге (второй аппарат стоял на бюро секретаря). В расчете на долгие, быть может волнующие разговоры под телефонной трубкой стояла кушетка антилоповой кожи, упав в которую, опершись на локоть, можно созерцать редкостные гравюры и акварели, повешенные на стене.

Секретарь поднял палец, сухой, как карандаш, и сказал "тсс" Николаю Александровичу, который сейчас же за неплотно закрытой портьерой увидел Гнилоедова, лежащего с телефонной трубкой на антилоповой кушетке ничком.

- Я сделаю все, что вы хотите, - говорил Абрам Семенович. - Нет, нет, я уверен, что вкусы наши совпадут...

Он нервно смеялся, не разжимая губ, и вдруг лягнул ногой в светлой панталоне и повторил: "Злая, злая, злая".

За стеной ходил, дожидаясь удара судьбы, унылый юноша; слышался кашель автомобилей; свистел пароходик, пробегая по Фонтанке в Неву; секретарь надписывал адреса на проспектах.

Николай Александрович никогда не обдумывал заранее ни слов своих, ни поступков. Он намечал только их главное направление, предоставляя все остальное наитию, которое придет в нужную минуту. Так и сейчас он пускал колечки дыма, прислушивался к телефонной беседе за портьерой и, лукаво прищурясь, разглядывал золото на потолке, повторяя: "Вкусы наши совпадут, совпадут, совпадут". Но когда звякнула трубка и появился Абрам Семенович, стараясь придать круглому своему лицу равнодушие и значительность, необходимую для издателя такого ответственного органа, Белокопытов привстал в кресле, кончиками пальцев пожал Гнилоедову мягкую руку и, вновь откинувшись, сказал:

- Боже мой, на вас лица нет! Вы нездоровы, Абрам Семенович?

Гнилоедов опешил.

- Нет. А что? - и невольно схватился рукою за пульс.

Тогда Белокопытов продолжал уже совсем беспечным голосом:

- У вас было озабоченное лицо. Я ошибся... Заботы, заботы; мы же не общественники, правда. Я забежал сюда, как в клуб. Вы не могли выбрать лучшего места для редакции. Невский и Летний сад. Вы любите Невский? В четыре часа пропасть хорошеньких глазок, носиков и шляпок. На меня это действует, как стакан шабли. Нынешней весной, решено, в Летнем саду от трех до пяти будет собираться высшее общество, как в сороковые годы. Возрождение старого Петрограда. Как хорошо, что часы редакции совпадают. Я уверяю, "Дэлос" будут посещать аристократы, как изысканный клуб. В апреле начните афтернон-ти4, мой совет! Знаете, чего вам не хватает? Женской руки. Здесь не чувствуется присутствие прекрасной дамы.

- То клуб, а то редакция, есть разница, - пробормотал Абрам Семенович, соображая, куда это клонит Белокопытов.

- Абрам Семенович, вы слишком серьезны, вы сухарь, вы социал-демократ. Ха, ха! Не сердитесь. Я вам передал не мое мнение, а то, что говорят в Петрограде. Валентина Васильевна вчера была у меня и болтала о вас, о редакции, обо всем на свете целый час. Словом, мы посплетничали...

Белокопытов принялся раскуривать новую сигару и из-под длинных ресниц видел, как глядит на него Абрам Семенович, с недоумением открыв немного рот.

- Мы болтали, пф, пф, - продолжал Белокопытов, - и доболтались. Ни более ни менее, как нашли для октябрьской книжки гениальный роман. Я настаиваю на этом слове.

Гнилоедов перебил:

- Валентина Васильевна только что мне звонила. Рукопись с вами?

- Да, дорогой Абрам Семенович. Я могу дать прочесть рукопись. Хотя автор ее, мой друг и одноклассник, поставлен в чертовски
страница 333
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)