Кондратий покачал головой и, подъехав к окну, объяснил, что привез письмо для барыни. "Угу!" - сказал Волков и, закрыв окно, пошел к дочери.

Цурюпа впал в необыкновенное волнение, догадываясь, что письмо от князя.

Но не прошло и минуты, как вбежал Волков, тяжело дыша, красный и свирепый.

- Чернил нет! - закричал он, толкая чернильницу. - Куда карандаш завалился? - И, схватив быстро подсунутый карандаш, с размаху написал: "М. Г." - на том листе бумаги, где на оборотной стороне год назад были нарисованы заяц, лиса, волк и собачки, потом откинулся в кресло и отер пот.

Цурюпа спросил осторожно:

- Что случилось? Посвятите меня, не могу ли помочь?

- Ведь это наглость! - заорал Александр Вадимыч. - Нет, я отвечу. Вот пошлый человек! "М. Г., не нахожу слов объяснить столь дерзкий поступок", написал он. - Понимаете ли, просит извинения, письмецо прислал, будто ничего не случилось! Вот я отвечу: "Моя дочь не горничная, чтобы ей посылать записки. Не угодно ли вам действительно на. коленях (он подчеркнул) прийти и всенижайше под ее окном просить прощения..."

- О, не слишком ли резко? - сказал Цурюпа, с моноклем в прыгающем глазу, читая через плечо Волкова. - Хотя таких нечутких людей не проймешь иначе. Я бы посоветовал передать дело адвокату. А что с Екатериной Александровной? Расстроена она?

- Что! - заорал еще шибче Волков. - Плачет конечно. Да вам-то какое дело? Убирайтесь отсюда ко всем чертям!

Но Катенька не плакала. Ожидая, когда вернется Кондратий, она то стояла у окна, сжимая руки, то садилась в глубокое кресло, брала книгу и читала все одну и ту же фразу: "Тогда Юрий, полный благородного гнева, поднялся во весь рост свой и воскликнул: - Никогда в жизни". Откладывала книгу и повторяла про себя: "Нужно быть твердой, нужно быть твердой". А мысли уже летели далеко, и опять она видела электрический шар, под ним на мокром асфальте жалкого человека я его глаза - огромные, безумные, темные... Катенька закрывала ладонью лицо, поднималась и опять ходила, брала книгу, читала: "Тогда Юрий, полный благородного гнева..." Боже мой, боже мой, а Кондратий все не ехал, и день тянулся, как год.

Наконец по коридору раздались грузные шаги отца, дверь с треском распахнулась, и вошли Кондратий и Александр Вадимыч с письмом.

Катенька побледнела как полотно, сжала губы. Отец разорвал конверт и сунул ей листик. Она медленно стала читать. И, не дочитав еще до конца, поняла все, что чувствовал князь, когда царапал эти жалостные каракули. На душе у нее стало тихо и торжественно. Она передала письмо отцу. Он быстро пробежал его и спросил пересмякшим от волнения голосом:

- Сама ответишь?

- Не знаю. Как хочешь. Все равно...

- Ну, тогда я отвечу, - рявкнул Александр Вадимыч. - Я ему отвечу... Пускай на коленках ползет-Хвалится - на коленках приползти... Ползи!

- Его сиятельство не в себе-с, - осторожно вставил слово Кондратий. Они весьма расстроены.

- Молчать!.. Я сам знаю, что делать! - заревел Александр Вадимыч, сунул письмо князя в штаны н выбежал из комнаты...

Катенька крикнула:

- Папа, нет, я сама... Подождите! - И побежала было к двери, но остановилась, опустила руки. - Все равно, Кондратий, пусть будет что будет.

- Приползут, на коленях за тобой приползут, - сказал Кондратий. - Они в таком состоянии, что приползут-с.

Письмо отправили князю на другой день, чуть свет. Катенька знала, что написал отец, но сердце ее было спокойно и ясно.

6

С утра поползли серые, как дым, облака на
страница 310
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)