легкость, и весь мир как хрустальный. Удивительно - ничего не помнить, ни к чему не привыкать..."

К вечеру они вошли в лес, а ночевали на соломе в клети у бабы, которая спросила только:

- А вы не жулики будете?

Утром они опять побрели в поля. С обеих сторон волнилась спеющая рожь, в нее из-под ног прыгали кузнечики. Алексей Петрович стал жаловаться на ноги. Монашек снял с него башмаки, спрятал в мешок, а ноги князю обмотал шерстяными онучами, - в них идти было легко и мягко. Алексей Петрович делал все, что говорил ему монашек, и, прихрамывая, с палочкой, шел и думал, что вся жизнь теперь осталась позади, в той желтой каюте, а здесь перед лицом только ветер шумит по хлебу, ходят вдалеке столбы пыли, на меже - телега и около нее - дымок, а за сизой, волнующейся, как призрачное море, далью, невидимая отсюда, живет Катя.

- Знаешь, у меня здесь сестра живет, зовут - Катя, - сказал однажды князь, лежа во ржи и поглядывая, как в небе над головой покачиваются золотые колосья.

- И к ней, и к ней зайдем, - ответил монашек. - Лето долгое, а человек, милый, подобен облаку; сказано: возьми посох и ходи, - чтобы ты к дому не привыкал, не набирался подлости.

Но Алексей Петрович не дослушал до конца этого рассуждения, - он повторял только про себя, что "к ней, и к ней" они зайдут - и непременно вместе.

Монашек избегал больших сел, где живут становой или урядник, и князю приходилось ночевать то в овраге, где поутру над головой кричат острокрылые стрижи, то на гумнах хуторов или под телегой в поле.

И дивился сам себе Алексей Петрович, почему не противно ему ни вшей, ни грязи, ни конского навоза, когда, усталый, валился он куда ни попало и наутро вставал веселый и свежий.

Повсюду путников принимали попросту, не спрашивали, кто они, а больше слушали рассказы монашка и понимали их по-своему: кто засмеется, не поверив; кто подивится, "как свет велик"; кто только головой покачает; а баба какая-нибудь вздохнет, сама не зная отчего. Князя называли "баринок" и жалели, и Алексей Петрович удивлялся также, как много этой жалости на свете у простых людей.

- Много так-то нашего брата по дорогам шляется, - однажды сказал монашек. - Живет человек, все у него есть, а скучно. Я сам через это прошел. Водку пил - ужасти. Лежу, бывало, на полу, около меня четверть и стакан, не ем ничего, только пью, и весь черный. До того допился, видеть стал - лезет из-под кровати лошадь с рогами, морда птичья, а сама голая. Долго я маялся. Многое было. А другой до того дойдет - бац себя из пистолета, здорово живешь! Сколько их на себя руки накладывают. А то с тоски есть которые и людей режут, ей-богу. Представится ему, что ужо, как и сегодня будет: поест, поспит и помрет потом. Остается блудить без ума, чтобы проняло, как иголкой, блудом. Отчего же в таком положении человека ножом не пырнуть?.. Очень просто, коли захотелось до "смерти. Ну, а иные, которым себя-то уж больно жалко, уходят. Немало и я увел. Со мной прошлое лето, вроде тебя, товарищ увязался. Походил, походил, а потом взял да на себя и донес в убийстве.

- Верно все это, верно, - ответил Алексей Петрович (разговаривали они под прошлогодним ометом, на пригорке, глядя вниз на село, обозначившее темную линию крыш, скворечен и труб на закате). - Я вот, кажется, понимаю теперь, зачем хожу. Может быть, чище стану, и тогда... - Он вдруг замолчал, отвернулся, и глаза его наполнились слезами. Чтобы скрыть волнение, он окончил, тихо смеясь: - А ведь ты весь век бродишь, как лодырь, настоящий
страница 305
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)