нее шубку, которая была теплой внутри, пахла мехом и духами, взял ее капор.

Под капором волосы слежались, Катенька поправила их и села к столу.

- Где Саша? - спросила она,

- Там, - ответил Григорий Иванович, кивнув головой на перегородку. Мы читали, собирались пить чай. - И сбоку поглядел на Екатерину Александровну, словно готовый спрятаться или удрать.

- Саша, это я, выходите, - сказала Катенька, оправляя кружево на темном платье, и вдруг усмехнулась.

Григорий Иванович раскрыл рот и с трудом вздохнул.

Саша, наконец, вышла, держа руки под черной кофтой, и достойно, медленно поклонилась одной головой. Катенька охватила ее рукой за шею и сказала, целуя:

- Все такая же красавица! Ну, как ты живешь, хорошо?

- Благодарю вас, все слава богу, - медленно ответила Саша, не поднимая глаз.

Катенька еще раз поцеловала ее, во Саша была как каменная, и Катя сняла руку с ее плеч. Григорий Иванович глядел на обеих женщин и мучительно морщился, понимая, как тяжела для Саши эта встреча. А морщась, все-таки сравнивал: Саша казалась грубой и тяжелой; у Екатерины Александровны все было изящно - я движения, и высоко подобранные тонкие волосы, и голос был особенный, как музыка, и платье - мягкое и прелестное.,.

Григорий Иванович возмутился этими мыслями, но, сколько на старался придать себе равнодушный вид, глаза сами видели то, чего не нужно и грешно было видеть, - завитки волос, приподнятый уголок рта, двигающиеся от дыхания складки платья на ее груди.

Наконец под коленкой у него начала дрожать какая-то жилка, как мышь. Это было так противно, что он проговорил грубым голосом:

- Что же, самовар, наконец, будет? Саша медленно повернулась и ушла за перегородку. Было слышно, как она дула в самовар, гремела трубой. Запахло угарцем. Катенька перелистывала журнал, затем бросила книгу на стол, облокотилась и сказала:

- Я писала вам два раза, просила приехать, - была нездорова. Почему вы не приехали?

- Да я не мог, - ответил Григорий Иванович. Саша внесла самовар и вытирала посуду, не поднимая головы, спокойная и сосредоточенная.

- А я все одна целые дни. Слушаю, как ветер поет... Думаю, думаю... Боже, во всю жизнь столько не передумала! А вот у вас даже ветер уютный, право... Мне нравится у вас... Даже завидно. - Катенька вдруг усмехнулась и прямо в глаза взглянула Григорию Ивановичу, - он даже голову втянул в плечи, не в силах оторваться от ее серых, холодных, странных глаз. Она проговорила: - А помните, как вы остриглись так смешно? Мне потом Кондратий рассказывал, как он вам косичку отстригал ножницами...

Григорий Иванович почувствовал, что багровеет, погибает, Наконец Саша сказала, оборачиваясь к двери:

- Григорий Иванович, сходи-ка в сени, принеси молока, крайнюю кринку, я-то в чулках. - И обратилась к Катеньке: - У нас две коровы, пестрая и красная, и бычок. Полное хозяйство.

"Вы видите, вы понимаете", - глазами сказал доктор и тотчас вышел. В холодных сенях он пошарил на полке: он знал, где стоит кринка, но хотел нарочно, чтобы упала какая-нибудь дрянь, но ничего не упало, взял ее и, стоя в темноте, прошептал: "Ах, черт!" - и хотел расшибить проклятый горшок, но сморщился только и цыкнул языком, зная, что подлость уже сделана и несчастье (или счастье?) подошло.

- Этот, что ли, горшок? - грубо сказал он, ставя перед Сашей кринку, и сел в тень.

В избе после сеней сильно пахло духами. Григорий Иванович подумал, что это не духи, а волосы пахнут Катенькины, ее руки, платье.

Она не
страница 292
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)