князь. - Правда?

Он усмехнулся, дернул плечом и на цыпочках подошел к двери, на один миг припал, ослабев, к дверному косяку и вышел.

"Они все погибнут сегодня же, - подумал Григорий Иванович. - Что они делают? Все это князь... Он - как зараза. Почему не прогонят его?.. Выгнать и сказать: не огорчайтесь, Екатерина Александровна, я же люблю вас как... Что - как? Я просто дурак! Уйду отсюда пешком, сию минуту. Не понимаю здесь ничего. Какой любви им нужно? Им нужно мучиться - вот что, а не любить. А я и без нее проживу, у меня своего много, на всю жизнь хватит... А вот она отравится сейчас, непременно отравится, а я о себе забочусь. Чему обрадовался? Да я последний мерзавец, если так. Все только о себе думают: и князь, и Волков, и я, этим и замучили ее... Святая моя, несчастная...

Григорий Иванович запутался и в тоске не знал - уйти ли ему, или ждать? А чтобы не слышать ужасных этих голосов в конце коридора, отправился в сад, постоял у темных кустов, вспоминая, что же еще случилось скверного, и вышел на выгон к амбару.

"И Саша в этот водоворот попала, - думал он, глядя на раскрытую дверь амбара. - Как завертит вода воронкой - все туда затянет..."

И сейчас же понял слова князя: "Как смешно - нерасторопна насчет воды!" Саша бросилась в пруд... Конечно... Выбежала из этой двери, кинулась по выгону и - в пруд!

Григорий Иванович охнул и побежал, болтая руками. На берегу пруда, там, где вода была черная от тени ветел, стояли Кондратий и конюх. У ног их на траве навзничь лежала Саша. Конюшонок, сидя на корточках, глядел в ее неподвижное, с раскрытым ртом, белое лицо.

- Ничего, отойдет, - сказал конюх подбежавшему Григорию Ивановичу. Как я ее потащил - дышала еще, отдыхается.

- Отдышится, - сказал Кондратий. - Обморок. Григорий Иванович присел над Сашей, расстегнул,

обрывая пуговицы, черную кофту и приложил ухо под ее твердую, высокую грудь, - она была еще теплая. Тогда он начал закидывать ей руки, нажимать на живот, приподнимать и опускать ее тяжелое тело. Конюх, помогая, рассказывал:

- Видим, баба бежит, непременно это она, говорю, и покликал: "Саша, а Саша". Она - ничего, подошла, только трясется, как больная. Я спрашиваю: "Барин выпустил тебя?" - "Выпустил". И на воду глядит. "Куда же ты, говорю, пойдешь, Саша?" - "Прощайте", - отвечает, да так заплачет - и пошла к плотине. Я еще посмеялся - очень плакала шибко. А она зашла на плотину и зовет: "Конюх, ты здесь?.." - "Иди, проходи плотину-то", - кричу ей, а самому уж страшно... Вдруг она - бух в воду...

- Дяденька, она с плотины не тебя звала, - сказал конюшонок.

- А ты молчи, - цыкнул конюх и щелкнул конюшонка по стриженому затылку. - Мальчишка противный!

Григорий Иванович, наклонясь к Сашиному рту, старался вдунуть в нее воздух, руками раздвигал за плечи ее грудь. Вдруг холодноватые губы ее дрогнули, и Григорий Иванович быстро отвернулся, словно от неожиданного поцелуя. Саша пошевелилась. Ее приподняли, посадили. Из раскрытого ее рта отошла вода. Саша закатила белки глаз и застонала.

- К садовнику в теплушку отнести женщину, - сказал Кондратий. - Ах, баба, дурья голова,..

5

В конце белого коридора, прислонясь затылком к двери, покрытой ковром, стояла Катя и упрямо сжимала губы на слова отца, который все старался схватить ее руку, но она заложила руки за спину. Князь стоял неподалеку, под висячей лампой.

- Я тебя заставлю извиниться, - заикаясь от злости, повторял Волков. Это откуда у тебя мода - по лицу драться? Ты от кого
страница 281
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)