прислонясь затылком к спинке, закрыл глаза.

- За что они ее? - наконец спросил доктор шепотом и посмотрел на князя, - лицо его, едва различимое в тени сумерек, было очень красиво. "Вот как нужно любить, - подумал Григорий Иванович, - изящно и сильно, падать в обморок, переживать необыкновенные страсти! Он настоящий муж для Екатерины Александровны. О таких в книгах пишут". Доктор осторожно потянулся и погладил князя по руке. Алексей Петрович сейчас же спросил негромко:

- Доктор, вы побудете со мной? Григорий Иванович кивнул головой.

- Ее увели? - продолжал князь. - Это ужасно. Не так-то просто жить, милый доктор. Бедная Саша!

Алексей Петрович выпрямился вдруг, словно сбросил маску.

- Я знаю, что благородно и что честно, - сказал он, - а поступаю неблагородно и нечестно, и чем сквернее, тем слаще мне... Так можно с ума сойти. А что может быть слаще, как смотреть на себя сбоку: сидит в коляске негодяй, в серой шляпе, в перчатках, и никто его не бьет по глазам, и все уважают, и сам он себе нравится. Дух захватит, когда это до глубины поймешь. И разве не странно - я возвращаюсь ночью отсюда, от Екатерины Александровны, гляжу на небо с луной (непременно с луной) и смеюсь от счастья потихоньку, чтобы не слышал кучер. И сейчас же, глядя сбоку, вижу, что было бы чудовищно сделать мерзость. А ладонь моя еще пахнет ее духами. И когда совсем захватит дух, я останавливаю лошадей у Сашиного двора, захожу, беру за руку, прислоняю голову к ее груди и притворяюсь: "Саша милая, утешь", - и она утешает, как может. А после утешения я рассказываю, зачем, приехал, - это еще высшая гадость: я опять лгу, а у ней сердце разрывается... И так накручивается все сильнее, а сейчас вот - лопнула пружина.

- Послушайте, ведь это чудовищно, вы с ума сошли, - отодвигаясь, прошептал Григорий Иванович. Он еще не совсем понял, только почувствовал, что князь, путаясь и скользя, как уж, обнажается. Григорию Ивановичу стало гадко и смутно. Он принялся теребить бородку, встал и заходил.

- Да, это чудовищно, - продолжал князь, и голос его был ровный, словно он разглядывал себя. - Но еще хуже, что и вам сейчас налгал... Очень трудно сказать настоящую правду; крутишься около нее, вот-вот скажешь, - смотришь, а уж правды не видно - удрал от нее по кривой дороге. Все равно как дневник писать... Вы пробовали? Не пытайтесь. Я перед вами сейчас себя выставил носителем чуть ли не великих тягот... Какой я там носитель! Просто человек с изъяном, с трещинкой, - вот как эта нога: пуля вот сюда вошла; кажется, совсем ногу могу выпрямить, а она пошаливает, - видели, опять в сторону увильнула... Только - чтобы свою главную сущность не обнаружить... Да, да. Нужно слишком, что ли, напиться, чтобы обнаружить... Милый доктор, поверьте, я больше жизни люблю Екатерину Александровну, и если она откажет теперь, погибну, Это правда... Я узнал это вчера: вчера было последнее испытание, его я не выдержал; хотя никакого испытания, конечно, не было, простое распутство, - ночью прискакал сюда, омылся красотой Екатерины Александровны и лунным светом и тем, что раскрылся... Милая девушка, я на нее взвалил все, что мне плечи натерло. А наутро послал к Саше кучера и велел сказать: "О барине, мол, не смей думать, барин женится..." Саша не выдержала - пешком сюда прибежала... Я знал, что она донесет.

- Все вы лжете! - вдруг воскликнул Григорий Иванович, хотел что-то прибавить, но заикнулся и снова принялся бегать, трепля бородку.

- Доктор, - едва слышно, просительно молвил князь, -
страница 277
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)