он. - Я всегда имею привычку... - и, не выдержав, попятился и выскочил за дверь.

4

У дверей, в коридоре, ждал его Кондратий.

- Послушай! - с отчаянием крикнул ему Григорий Иванович. - Сбегай, вели лошадь подать, сию минуту уеду, я не могу.

- Не извольте фордыбачить, - ответил Кондратий строго. - Вы не у себя-с, пожалуйте за мной.

Григорий Иванович сказал "ага" и послушно последовал за Кондратием по коридору, под лестницу, в каморку, где и сел на сундук, покрытый кошмой.

- Меня не "послушай" зовут, а Кондратий Иванович, - после молчания сказал Кондратий, прислонясь к дверному косяку, - вот что. А вы что же барышню уморить приехали, нарочно так остриглись, для невежества?

- Кондратий Иванович, - закричал доктор, - замолчите! Я сам все понимаю!

- Слушаться надо, а не мудрить, господин доктор. Лошадей все равно не дам. А насчет Катеньки, так я ее на руках вынянчил и мудрить над ней, пока жив, никому не позволю. Лечить ее надо не порошками, а добрым словом, хворь у нее самая девичья. Поняли? Ну, ладно. А что вы ее дурацким видом своим насмешили - это хорошо. Я и сам - был молодой - шутки откалывал. Как расколыхается барин на доброе здоровье, так в дому сразу хозяйственно, и слуги дело свое исполняют. Дайте-ка я вам подчищу. Второй раз явиться в уродливом виде - невежество, а уж не смех.

Кондратий взял ножницы, и Григорий Иванович, угодливо подставив ему голову, спросил:

- Вы, Кондратий Иванович, разве барышню на руках выходили?

- Да-с, на руках, - ответил Кондратий и вдруг опустил ножницы, прислушиваясь: кто-то ходил по коридору, пробуя ручки дверей, потом не то закашлял, не то заплакал глухо.

- Будто чужой кто? - сказал Кондратий. - А? Шум затих, и старый слуга озабоченно вышел. Вскоре послышался его голос: "Нельзя, уходи, уходи", и другой - женский, торопливый и умоляющий. Но Григорию Ивановичу было все равно, он помылся, пригладился, почистил сюртучок и, подумав: "Конечно, я некрасив, даже мешковат, но есть известная молодость в лице и особенно выражение глаз", сдержанно вздохнул и вышел в сад, ожидая, когда позовут к больной.

В саду он завернул за угол дома, пошел по траве и сел на чугунную скамью, против окон, положив руку на зеленую лейку, стоящую около.

У ног, над травой, крутились пчелы, пахла медовая кашка, и запах этот, и теплое, совсем низкое солнце, залившее сквозь листву штукатуренную стену дома, и Катенькино окно с опущенной занавеской (по занавеске он и догадался, чье это окно) волновали, как музыка, и Григорий Иванович, жмурясь и подставляя затылок солнцу, чувствовал, что все в нем слабеет (да и зачем ему это свое?): он будто растворяется в свете, в тишине и все небо, облака на небе, вода, деревья и луг - все в нем. Или он сам это расплывается, отдавая глаза - небу, душу - облакам, кровь - воде, руки деревьям, тело - земле? Это было похоже на смерть, на сон или на любовь. "Пусть всю жизнь буду по дорогам таскаться, по вонючим избам, - подумал он. - Пусть я урод, не способен умереть за нее, - ну нет, умереть-то я очень способен, пусть только прикажет, - что мне нужно? Ничего! Только жить, чувствовать, вздыхать..."

На балконе в это время, между облупившихся кое-где до кирпича колонн, появился князь Алексей Петрович. Одет он был в черный сюртук и полосатые панталоны, правой рукой опирался на трость, а левой, держа перчатки, отмахивался испуганно от пчелы. Пчела улетела. Князь поспешно сошел в сад и, не замечая Заботкина, принялся в необыкновенном волнении, поднимаясь на
страница 275
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)