голову. В дверь в это время осторожно постучался лакей - доложил, что кушать подано.

- Убирайся, - сказал Алексей Петрович. Но мысли уже прервались, и, досадуя, он сошел вниз, в зал с колоннами, где был накрыт стол, мельком взглянул на лакея, - он стоял почтительно, с каменным лицом, - поморщился (еще бродил у него тошнотворный вчерашний хмель) и, заложив руки за спину, остановился у холодноватой колонны. За стеклянной дверью, за верхушками елей садилось огромное солнце. Печально и ласково ворковал дикий голубь. Листья осины принимались шелестеть, вертясь на стеблях, и затихали. Все было здесь древнее, вековечное, все повторялось снова.

"Я изменюсь, - думал Алексей Петрович. - Я полюблю ее на всю жизнь. Я люблю ее до слез. Милая, милая, милая... Катя смирит меня. Господи, дай мне быть верным, как все. Отними у меня беспокойство, сделай так, чтобы не было яду в моих мыслях. Пусть я всю жизнь просижу около нее. Забуду, забуду все... Только любить... Ведь есть же у меня святое... Вот? Саша - пусть та отвечает. Сашу можно замучить, бросить! Она кроткая: сгорит и еще благословит, помирая".

Алексей Петрович сунул руку за жилет, точно удерживая сердце, - до того билось оно все сильнее, пока не защемило. Он крепче прислонился к колонне. На лбу проступил пот. Алексей Петрович подумал: "Надо бы брому", шагнул к широкому креслу и опустился в него, обессиленный припадком чересчур замотанного сердца.

А в это время в доме захлопали двери, затопали тяжелые шаги. Лакей с испуганным лицом подбежал к дверям, дубовые половинки их распахнулись под ударом, и в зал ввалился Волков, за ним Ртищевы и Цурюпа.

- Подай мне его! - закричал Волков, поводя выпученными глазами. Обеденный стол он пихнул ногой так, что зазвенела посуда. - Он еще обедать смеет! - Потом шагнул к балконной двери и, увидев между колонн князя, который, ухватись за кресло, глядел снизу вверх, проговорил, выпячивая челюсть: - За такие, брат, дела в морду бьют!

- Да, бьют! - заорали Ртищевы за его спиной. Цурюпа же, стоя у двери, повторял:

- Господа, господа, все-таки осторожнее.

Князь побледнел до зелени в лице. Он подумал, что Катя все рассказала отцу. Теперь его - битого - оскорбят еще. Так же свистнет блестящий хлыст. Опять нужно будет лечь, кусать подушку...

Но Волков под взглядом князя вдруг притих, словно стало ему совестно. Такой взгляд бывает у перешибленной собаки, когда подойдет к ней работник с веревкой, чтобы покончить поскорей - удушить, - защита ее в одних глазах. У иного и рука не поднимется накинуть петлю, - отвернется он, отойдет, кинет издали камешком.

Так и Волков попятился и проговорил, опуская бровь:

- Ну что уставился? Так, брат, не годится "поступать, хоть ты и хорошего рода. Я все-таки - отец. Ты пьянствуй, а девицу марать не смей!

При этих словах он опять запыхтел и закричал, наступая:

- Нет, побью, сил моих нет!

- Что я сделал? - тихо спросил Алексей Петрович, начиная вздрагивать незаметно от острой радости, - самое страшное миновало.

- Как что? С Сашкой безобразничаешь, а потом при всех хвастаешь, что ночью ко мне едешь. Я тебя и в глаза не видел. На весь уезд меня опозорил.

Алексей Петрович быстро поднялся, не сдержав легкого смеха. Схватил удивленного Волкова за руки.

- Идем, дорогой, милый, - увлек Александра Вадимыча на балкон и, прильнув к его плечу, пахнущему потом и лошадью, проговорил: - Я люблю Катю, выдайте ее за меня. Милый, я изменился... Теперь все перегорело...

Он задохнулся. У Волкова
страница 272
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)