делает, словно проваливается в бездонную пропасть деревенского разорения, нищеты и неустройства, почувствовал, наконец, Григорий Иванович, что он - один с банкой касторки на участке в шестьдесят верст, где мором мрут ребятишки от скарлатины и взрослые от голодного тифа, что все равно ничему этой банкой касторки не поможешь и не в ней дело. В это время сгорела больница, он шваркнул касторку об землю и полез на полати.

Отец Василий, на глазах которого выматывался таким образом третий доктор, очень жалел Заботкина, забегал к нему каждый почти день, стараясь как-нибудь - папиросочкой или анекдотцем - уж не утешить - какое там утешение, когда от человека осталась одна копоть, - а хоть на часок рассмешить: все-таки посмеется.

Окончив зевать, Григорий Иванович повернулся спять на живот, спустил руку и попросил покурить.

- Сегодня табачок у Курбенева купил, - сказал на это отец Василий и, став под полатями на цыпочки, поднял портсигар, нажав у него потайную пружину.

Григорий Иванович хотя и знал, что портсигар этот "фармазонный" - с фокусом, сделал вид, что не помнит, и потянул фальшивое дно, где папирос не было...

- Что, получил папиросы "фабрики Чужаго", - засмеялся отец Василий, очень довольный шуткой. - Ну, кури, кури. А я, знаешь, сегодня у Волкова был.

- Говорят, зверь, страшная скотина твой Волков.

- Совершенная неправда! Мало что болтают. Отличный человек, а живет... Вот бы ты, Григорий Иванович, посмотрел хорошенько на таких людей - не валялся бы тогда на полатях. А дочка его, Екатерина Александровна, поверь мне, замечательная красавица, благословенное творение божие... Был бы я живописцем - Марию бы Магдалину с нее написал, когда она перед женихом усмехается.

- Как это так - усмехается перед женихом? - внезапно перебил Григорий Иванович.

- Разве ты этого не слыхал? Великие живописцы всегда эту усмешку отмечали в своих творениях. Девица, девственница, сосуд любви и жизни, постоянно, как бы видя около себя ангела, указующего перстом на ее чрево, дивно усмехается. Я это тебе не шутя говорю. Ты не смейся. - Отец Василий поднял брови и курил, пуская дым из носа; потом сказал: - Да, так вот как, - вздохнул, помолчал и ушел.

Но Григорий Иванович совсем не смеялся. Втянув на полати голову, лежал он тихо - закрыл глаза, стиснул челюсти, потому что недаром было ему всего двадцать восемь лет и могли еще его, как гром, поражать нечаянные слова о девичьих усмешках,

3

Сияет в темно-синем небе лунный свет, и кажется - конца не будет ему, - забирается сквозь щели, сквозь закрытые веки, в спальни, в клети, в норы зверей, на дно пруда, откуда выплывают очарованные рыбы и касаются круглым ртом поверхности вод.

Той же ночью луна стояла над утоптанным копытами берегом пруда, - он вышел светлым крылом из густой чащи волковского сада.

У воды, в траве, на полушубке лежал широкоплечий бородатый конюх, опираясь на локоть. Конюшонок неподалеку дремал в седле, сивый конек его спросонок мотал головой и брякал удилами. По низкому лугу, среди высоких репейников и полыни, паслись лошади. Жеребята лежали, касаясь мордой вытянутой ноги.

Вдоль берега, от высоких ветел плотины, медленно шел старичок в кафтане. Дойдя до конюха, он остановился и долго не то смотрел, не то слушал...

- Да, ночь теплая, - сказал старичок. Конюх спросил лениво:

- Что ты все бродишь, Кондратий Иванович, - беспокоишься?..

- Брожу, не спится.

- Все думаешь?

- Думается, да... Ведь я по этим местам, как в колесе, всю жизнь
страница 249
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)