в сетке лежал крошечный чемодан - весь ее багаж, - усадила Никиту Алексеевича на бархатный диван, сама села у окна на столик, охватила поднятое худое колено и сказала:

- Можете курить и дремать...

Это было сказано хорошо. После этого они молчали довольно долго. Щелкало отопление. Стучали колеса: "Путь далек, путь далек". Никита Алексеевич следил за сизою струйкой дыма, потом за женской ногой, тонкой в щиколотке, затянутой в черный чулок, покачивающейся совсем близко.

- Мы оба холостяки, - сказал он, - встретились, а через день исчезнем друг для друга, как два перекати-поля. А что может быть ближе и нужнее, как человек человеку? Правда, самая грустная вещь на свете - короткая встреча в пути.

Он взглянул на Людмилу Степановну. Нагнув к нему голову, она слушала внимательно, встревоженно. Полуприкрытый прядью волос лоб ее наморщился.

- Бывают минуты, которых не забудешь во всю жизнь, - проговорила она медленно.

- Не знаю, не испытывал. Вот юношеские бредни не забываются, вы правы.

- Нет, нет. Минуты безумия, страсти, налетевшей, как вихрь...

Тогда Никита Алексеевич поморщился: "Эх, что она как сразу, даже слишком..." Опустил глаза и чувствовал, что весь насторожен враждебно. Дама соскользнула со столика. Он не видел, что она делала, услышал только несколько легких вздохов и крепко поджал губы. Ясно, что беседа соскочила с плавного хода и все чувства ринулись к ближайшему выходу, наиболее простому и короткому, за которым - пустота, равнодушие, досада, усталость. Зажигая спичку, он взглянул. Людмила Степановна стояла у стенки, заложив руки за спину.

- Бы очень пугливы, - сказала она.

- Да, вы правы.

- Побледнели от шороха юбки. Бедняжка.

- Как вам сказать, если бы вы мне не нравились, было бы все проще...

- Я вам правлюсь? Странно. А мне показалось, вы считаете меня просто настойчивой бабой и струсили, - она опустила брови на сердитые глаза и постучала каблучком. - Уверяю вас, что вы ошибаетесь.

- Ну, хорошо. - Никита Алексеевич рассмеялся. - Прошу очень, очень извинить меня.

- За что? Вы, кажется, вели себя на редкость скромно.

Тоненькие ноздри ее раздувались, каблучок потопывал, тень от опущенных ресниц дрожала на щеках. Он подумал! "Лошадка с норовом", - и вдруг стало тепло от нежности. Протянул руку. Она сердито качнула головой.

- Секрет-то в том, - сказал он душевно, - я всегда боялся женщин. Обжегся в молодости... Ваши соблазны женские и влекут и страшат... (Она презрительно фыркнула.) Людмила Степановна, вы помните: "Любви роскошная звезда..." Об этой звезде роскошной я мечтал, помню, на том мерзлом поле, среди луж крови... У меня был приятель, до смерти влюбленный в какую-то девочку... "Меня, говорит, убить нельзя, - попробуй выстрели в звездное небо! Так и в меня..." Конечно, его убили в конце концов, но так размахнуться - до звезд - хорошо... И мне страшно всегда - подменить: вместо роскоши - почти то же самое, но - то, да не то... Заторопиться, загорячиться, оборвать и взглянуть в уже пустые женские глаза... Вы понимаете? Нет?.. Что же вы поделаете с человеком, когда нужна ему любви роскошная звезда.

Он засмеялся, силой взял руку Людмилы Степановны и нежно поцеловал. Она не отняла руки. Вздохнула, села рядом. Он продолжал рассказывать о себе,

О товарищах, о смерти на мерзлом поле. Она затихла, успокоилась. Когда же русая голова ее, клонясь, коснулась его плеча, он замолк с улыбкой, осторожно поднялся и, проговорив: "Я вас утомил, спите, спите", - на цыпочках
страница 236
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)