тесноту и пропадали. Когда же разрешено было садиться, из зал на перрон вывалилась толпа, крича на девяти языках, и облепила вагоны; на площадках, отбиваясь от лезущих, громче всех кричали кондуктора, махая фонарями.

Таковы здешние нравы: если можно, например, постоять, - человек стоит столбом до последней крайности, после чего начинает безмерно суетиться, будто ждет его величайшая опасность.

Я с трудом занял место. Проводник, косматый старичок с обмотанной шеей, появлялся то на передней, то на задней площадках, выпихивая лезущих отовсюду восточных людей, и ругался при этом, как старая собака, беззвучным хрипом. Пробежал армянин, громко плача, - у него только что украли деньги. Появился контролер. Сказал проводнику громким и явно фальшивым голосом, что, мол, начальник движения что-то там разрешил. И проводник сейчас же всунул в вагон четверых зайцев, взяв с них по рублю. Подошли солдаты, говорят проводнику: "Земляк, подвези". - "Никак не могу, проходите". - "На чай тебе дать, тогда сможешь, крыса". - "Я тебе сам на чай дам, эх ты, голый!" - "Это я голый? - обиделся солдат. - А в ухо не хочешь?" Поезд вырвался, наконец, из всей этой толкотни. Два паровоза, дымя и свистя в темноте, потащили набитый людьми поезд на снежные перевалы. Контролер появился опять, и началось странное: двое пассажиров сейчас же заснули, лицом к стенке - их так и не могли добудиться; третий, подняв воротник, пролез мимо контролера в уборную, где и заперся совсем. "А, вы из Карповичей? Всех Карповичей знаю", - сказал кондуктор четвертому и забыл спросить билет. .Ко мне в купе на каждом полустанке стучались, чего-то требовали, старались кого-нибудь впихнуть, пока я не закричал в щелку, что начальник дороги - мой ближайший друг; тогда оставили в покое.

Тоннели и снежные перевалы мы проехали ночью, теперь же двигались по неширокой долине, мимо садов, чайных плантаций, небольших домиков на столбах; было тепло, влажно и так тихо, что дымки отовсюду поднимались не колыхаясь. На станциях, затянутых ползучим виноградом, окруженных большими плакучими деревьями, выпрыгивали из вагонов смуглые оборванцы в башлыках, останавливались в гордых позах, глядели на все это - на снежные неподалеку горы, на двух буйволов, запряженных в арбу, - и точно через глаза оборванцев прямо в них переливались вся тишина, вся эта красота; раздавался звонок - они не слышали; поезд трогался, тогда сразу, крича и толкаясь, лезли они обратное вагоны, цепляясь за ручки, наводили ужас друг на друга оскаленными зубами.

На площадке, отворив дверь, сидел на откидном стульчике офицер: лицо у него было узкое, в морщинах, обветренное до красноты; на багровом носу пенсне; отмокшие в утренней сырости усы висели. Он подмигнул на оборванца в башлыке и сказал мне:

- Сидит этот где-нибудь на горе, натаскает земли на голые камни, кукурузу посеет и сыт, - больше ему ничего не надо, только разве подраться. Теперь они все спокойны. А когда турки к самому Батуму подошли - большое было волнение; вся Аджария на турецкую сторону перешла; получилось глупейшее положение: турок отбросили, и у аджарцев ничего, кроме винтовки, не осталось; гляди с горы на свою деревню, - а уж вернуться нельзя. Да что аджарцы - эти в горах одичали, - сманить их было нетрудно; турки как в ловушку попались - сами на себя петлю надели. Видел я их под Сарыкамышем: такое впечатление, будто их на убой гнали сорок дней по снегу. А снега там, - он кивнул на юг, - мягкие, глубокие, рассыпчатые; на перевалах - стужа, метели; турки шли, и
страница 156
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)