"Знаменитый поэт Воронов".

Поленька при этом пыхнула и закуталась дымом из папироски. Вакх Иванович сейчас же застегнул пуговицы на чесучовом пиджаке и сказал не без волнения:

- Ну, что ж, я рад, милости просим!

- Придет ли он к вам - это вопрос. Вид у него такой неприятный, продолжала Поленька. - С парохода поехал прямо в "Эксцельсиор". Взял комнату з два рубля, с окошком в сад, и сейчас же заперся. У него две жены, и с обеими не живет, Антон Чехов про него писал: гнусный сладострастник, но душа хрустальной чистоты и болезненно любит природу.

Так Поленька-акушерка смутила воображение и покой Вакха Ивановича. Ему вдруг стали несносны и коты, и дендийская обстановочка, и сам Брэмель. Здесь в каких-нибудь двухстах саженях сидел, думал, гордился сам собой, дышал тем же воздухом знаменитый, признанный, напечатанный поэт. У Вакха Ивановича стишки были не хуже, кто знает - не гениальными ли были его стишки; и все же от его присутствия не было знаменито в городе. А этот приехать не успел - все так уж и бегают и все про него знают; и каждая его строчка вроде молнии - откровение; а на самом деле стишки как стишки. Великая вещь - слава, человек скажет "и", "как" или "хочу" - боже мой, все так и похолодеют. Уверяла же Поленька, будто сила Пушкина в краткости, - он сказал; "Зима" - ив одном этом слове дал целую картину.

Поленька ушла, от нее ничего не осталось, кроме дыма. Вакх Иванович в смятении стоял у письменного стола, провидя, что благополучию и мечтам пришел конец; немыслимо более валяться на диване, слушать котовское мурлыканье! Но как действовать? Как натянуть на себя фантастическую кожу славы? Чем заставить слушать себя? Швырнуть ли в читательскую пасть том стихов и два романа? Или начать, как все, с унижения? - он ничего не знал.

Сильно потерев лысину, Вакх Иванович выдвинул ящик, достал рукописи и сначала перелистывал их, потом стал читать вслух. Ему хотелось услышать стихи свои со стороны, познать их силу и слабость, но сколько бы ни перечитывал строфы то мрачным, то завывающим, то "бытовым" голосом, они выскальзывали из сознания, как намыленные. Но не только стихи - себя не мог Вакх Иванович ни оглянуть, ни пощупать. Тот из гостиницы "Эксцельсиор" все время нагло самоутвержден, конечно. Тому не нужно ни Брэмеля, ни старья, сидит один в нумере, никого не желает видеть... Вакх Иванович подошел даже к зеркалу, стал всматриваться в толстое, покрытое потом лицо свое, но ведь и это лишь было отражением в зеркале! Что за напасть!

Вакх Иванович сделал сам себе рожу в зеркало. "Мордоворот, - подумал он, - с нынешнего дня сажусь на одни лимоны, похудею пуда на два - все дело, черт ее возьми, в интуиции".

Он рванул с полки книжку знаменитого поэта, принялся читать вслух. "Ну вот, - закричал он, - это стихи?" И швырнул книгу на диван.

В прихожей опять позвонили, и, шурша сороковых годов платьями, влетели Додя и Нодя; они были обе стриженые, круглолицые, со светлыми дерзкими глазами.

- Слыхали - вот ужас, нам нужно уезжать из города, приехал пошляк, сахарная патока, - крикнула Додя.

- Он нам отравит все лето, меня тошнит от его стихов: луна, бог и добродетель! Изволите видеть - вонючка несчастная, - в один голос с Додей протараторила Нодя.

Они были, несмотря на стильные платья, очень современны: одна писала картины, другая сочиняла стихи; обе презирали всех людей, считали природу тургеневским пережитком, а небо - банальностью.

- Ну нельзя же так резко, - пробормотал Вакх Иванович, - он все-таки
страница 151
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)