себя французского духу, вместо освобождения выпорол крестьян обоего пола, за что и был ими сожжен вместе с усадебным домом, успев накануне гибели послать нарочным Авдотье Максимовне в город письмо, где излагал свои принципы и взгляды. Это письмо и было единственным, что осталось от мужа и от прежней жизни.

Авдотья Максимовна выучила письмо наизусть, как символ веры, раз навсегда отказала всяким искателям руки, преломила молитвами, постами, хождениями к печерским угодникам страсти и стала в губернии самой решительной барыней, с которой очень считались.

Дочь свою, Варвару Петровну, воспитывала она наперекор новым веяниям, по старине, сугубо и строго; заставляла мыться ледяной водой, часами стоять на коленях перед божницей, запретила смеяться, потому что умному и верующему человеку не может быть смешно, приказала вытвердить письмо отца и запомнить, что отступление хотя от одной буквы есть смертный грех.

В ужасе выросла Варвара Петровна и в смиренном сознании постоянной своей вины. Затем ей нашли жениха, из небогатых дворян, но с хорошей фамилией - Антона Лягунова, внушили ему страх и выдали за него Варвару Петровну в 1877 году.

Но зять неожиданно, несмотря на тихий нрав и запрет, нанюхался новых идей, скромность свою разъяснил и в одно мокрое утро - в сентябре оказался нигилистом.

Это был удар. Спохватилась Авдотья Максимовна, хотела было применить домашнюю власть, но было поздно: зять, времени не теряя, обрядился в красную рубашку, в смазные сапоги, распустил космы, ходил, грубил, говорил ужасные слова, огрызался и под конец начал подкидывать повсюду, даже на кухне, подпольный журнал.

Кинулась Авдотья Максимовна к губернатору и сказала тихо; "Бери его сам, у меня уж руки опустились".

Зятя взяли и увезли. Но он стал писать письма из таких мест, про которые и помянуть-то было страшно...

Все это потрясло Авдотью Максимовну. О дочери, Варваре Петровне, не подумала она во время суматохи. И напрасно не подумала. У Варвары Петровны оказались неожиданно свои понятия. Однажды в отсутствие матери она захватила малолетнюю дочку Наташу, портрет нигилиста, чемоданчик, в который и плюнуть-то было некуда, и уехала.

Разумеется, в тот же день ее перехватили и представили матери. Думала Авдотья Максимовна - откуда у дочери взялась прыть? Позвала Варвару в образную, и произошел разговор:

- Объясни, сделай милость: были в нашем роду полоумные? В кого ты уродилась? - спросила она у дочери.

- Не знаю, в кого уродилась, - ответила дочь, стоя смиренно, даже покорно, но вот руки заложила за спину - совсем как нигилист. Авдотья Максимовна даже привстала от недоумения.

- Как, ты еще смеешь мне отвечать! - воскликнула она. - Я с тобой не для ответов разговариваю. Я спрашиваю, как ты посмела опозорить меня на всю Россию! Что же теперь - в газетах меня пропечатают? Ты этого добиваешься? Да слыханные ли это настали времена! .Что мне с тобой делать? - советуй.

- Сами знаете, сказано в евангелии, - жена да прилепится к мужу, проговорила Варвара Петровна.

- К мужу, сказано, а не к нигилисту.

- Господь разбойника простил, - после молчания сказала дочь.

- Да ведь то был разбойник, а не твой муж. Разговор окончен. Бывает, милая моя, посолишь капусту, она и проквасится. Так и ты. К волосатому не пускаю, а ты поступай, как хочешь. Внучку же мою беру на воспитание. Аминь.

Тем и окончился единственный разговор матери с дочерью. Варвара Петровна, должно быть, многое передумала в бессонные ночи. Она знала, что нужно
страница 129
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)