пробивалось в самую глубь комнаты, Наташа вставала и, в белом капотике, с лохматым полотенцем, выходила на дорожку, отворачиваясь и говоря, чтобы Николай на нее не смотрел, потому что она еще заспанная.

Так начинался день - не то сон, не то сплошная мечта, - очаровательный и призрачный.

Вдруг Николай получил из Москвы телеграмму: дом, строящийся под его руководством, дал трещину. Пришлось уехать немедленно. И тогда-то Варвара Ивановна и старики Стабесовы принялись Наташу оберегать.

Николай писал каждый день. Его письма в больших серых конвертах начинались приблизительно так: "Моя нежная, ласковая, прекрасная, дивная, возлюбленная, чудесная Наташа..." - и в том же роде кончались.

Там, в Москве, вместо Наташи он имел дело с кирпичами, известкой, железными балками, плутом подрядчиком и проч. Москва оказалась пыльной, душной, оглушительной. Он рвался в Томилино, где Наташа, охраняемая тремя стариками, жила как в наполовину только настоящем мире.

Но прошло две недели, у Наташи началось недовольство... Оно шло откуда-то, как сквознячок в едва заметную щелку.

"Возятся точно с цыпленком,, - думала .сейчас Наташа, забираясь с ногами в качалку, - откармливают, обглаживают, чтобы ему подать: пожалуйте, - только язык не проглотите! Удивляюсь, как еще не умерла от скуки". Она взяла в рот бобик и разгрызла. Он оказался кисленьким. Затем на дорожке появился Николай Африканович, коротенький, стриженный бобриком старичок в чесучовой рубашке, с поясом на животе, разглаживая на обе стороны бороду, прищуря глаз, он воскликнул:

- А у меня что-то для кого-то есть!

"Что-то" было, конечно, письмом от Николая. Но неужто понадобилось проделывать весь этот маскарад и подмигивать, чтобы передать письмо?, Наташа взяла его и сейчас же ушла к пруду.

Там, вынув из головы шпильку, разорвала конверт и стала читать:

"Милая, нежная, удивительная... Мне телеграфировала тетя Варя, что ты грустишь все эти дни. Что с тобой? Я в отчаянии. Берегись сырости. Не выходи после заката. Я не хочу, чтобы ты простудила мои ножки. Боюсь, что у тебя предрасположение к малярии. Помни, ты - вся моя. Береги себя для меня, для нашей любви..."

И до последней строчки ни слова о самом главном и простом - когда приедет.

- Теперь я понимаю, - сказала Наташа вслух, - вы со мной держитесь как хозяева. Я вам не обезьяна и не канарейка. Это мои ноги, а не ваши. Я не обязана быть ни здоровой, ни красивой, ни хорошей.

Она осмотрелась, стащила длинные чулки, подобрала подол и, сев на бережок, опустила ноги в пруд. Ей стало очень грустно и жаль себя.

Пруд в этом месте был очень широк и светло-синий сегодня. В бездонной его глубине двигались белые облака. В тени берега плавали сухие листочки и отражались сосенки с крестообразными ветвями. На дальнем берегу белел песок. Не было во всем свете более грустного человека, чем Наташа у пустого, сонного пруда.

Через час она взошла на балкон, села у стола в плетеное кресло и строго сказала горничной:

- Дуня, принеси мне из погреба квасу как можно холоднее, - и, опустив глаза, стала ждать.

Варвара Ивановна и Марья Митрофановна переглянулись.

- Тетка, я сидела у воды прямо на земле, - сказала Наташа.

Тогда Николай Африканович уронил пенсне в простоквашу.

- Меня кусал комар. Большой, рыжий; у него задние ноги длиннее передних, уверена - малярийный.

Старики продолжали молчать. Только тетка нечаянно локтем двинула чашку и перепугалась.

- У меня болит голова. Я нарочно простудила ноги. И
страница 112
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 2)