- В Репьевку, - сказал Мишука и, когда лошади тронули, крикнул: Стой! Эй, Петр Ильич, позови их сюда. Живо!

Приказчик побежал в дом. Скоро на крыльце показались, запахивая шали и капоты, девушки: высокая и худая Клеопатра, испуганная Марья - неряха, растрепанная, в башмаках на босу ногу, позади них прислонилась к колонне красавица Дуня, - равнодушно глядела на небо, в дверях жались Фимка и Бронька, деревенские девчонки, - глядели на Мишуку, наморщив носы...

- Вы, - сказал Мишука, поводя рыжими усами, - смотрите, я на три дня уезжаю, так вы у меня, - он хлестнул арапником по голенищу, - смотрите, чтобы ни одна у меня... того...

- Очень нам нужно, - сказала Клеопатра, скривила рот.

Красавица Дуня лениво повела плечами.

- Привезите сладкого, - сказала она, глядя на небо.

Мишука насупился, засопел, хотел сказать что-то еще, но раздумал, только крикнул кучеру: "Пшел!" - и уехал.

Дорогой, глядя по сторонам на ржаные до самого горизонта и пшеничные поля, Мишука вытирал время от времени багровое лицо платком и особенно ни о чем не думал. Навстречу проехал мелкопоместный дворянчик на дрожках. Мишука приложил два пальца к козырьку и строго, выпученными светлыми глазами, посмотрел на кланяющегося ему дворянчика.

Проехали овраг, где в колдобине едва не сели рессоры, окатило грязью, и пристяжные, взмылясь, вынесли на горку, - дорога пошла покосами, продувал ветерок.

- Репьевские, - сказал кучер, показывая кнутовищем вперед, на межу, по которой катила запряженная парой длинная линейка. В ней над белыми рубахами сидящих покачивался красный зонт. Когда тройка поравнялась с линейкой, оттуда закричали: "Дядя Миша, к нам, к нам!" Между молодыми Репьевыми, братьями Никитой и Сергеем, сидела молодая рослая, светловолосая девушка. В руке она держала красный зонтик, соломенная шляпа ее откинута на спину, на ленте, светлые глаза, смеясь, встретились с выпученным взглядом Мишуки. Он снял картуз и поклонился. Тройка далеко ушла вперед, а Мишука все еще думал:

"Кто такая? Кому бы это быть? - и перебирал в медленной памяти всех родственников. - Не иначе, как это - Вера Ходанская, - она".

Так он раздумывал и поглядывал по сторонам, покуда за горкой не показался большой репьевский сад и вдалеке играющая, как чешуя под солнцем, Волга.

2

На террасе, обращенной к саду и к прудам и тенистой от зарослей сирени, сидели на креслицах брат и сестра - старшие Репьевы.

Ольга Леонтьевна, в кружевной наколке и в круглых очках, поджав губы, вышивала шерстью дорожку для чайного стола, а Петр Леонтьевич, одетый, как всегда, в черную безрукавку, помалкивал, прнщуря один глаз, другим же лукаво поглядывал на сестрицу и топал носком сапога, голенище которого из моржовой кожи любил он, бывало, подтянуть, говоря: "Ведь вот, двадцать лет ношу, и нет износа". На голове у него была надета бархатная скуфейка. Ветерок веял на седую его бороду, на белые рукава рубахи.

- Не понимаю, - сказала Ольга Леонтьевна, - чем это все кончится?

- А что, Оленька?

Ольга Леонтьевна взглянула поверх очков:

- Прекрасно знаешь, о чем я думаю.

- О Верочке? Да, да. Я тоже о Верочке думаю. - Петр Леонтьевич, опершись о кресло, привстал и сел удобнее. - Да, да, это вопрос серьезный.

- Перестань стучать ногой, - сказала ему Ольга Леонтьевна.

Брат стукнул еще раза три и сощурил оба глаза.

- Сереже, по-моему, надо бы на время уехать, - сказал он и подтянул голенище.

- Ах, Петр, и без тебя давно это знаю... Но дело гораздо,
страница 98
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)