ловившие его пальцы, и думал:

"Проснулась? А вдруг - проснулась? Прочла..." Он вышел на стук выводимого из каретника верхового.

- Шибко Ваську не бейте, барин, - сказал кучер, - не любит.

Рыжий Васька покосился на Аггея и присел, когда плотно уселось на нем восьмипудовое тело.

От быстрой езды Аггей приободрился, и неотступные мысли его просветлели.

"Нет, еще спит, - думал он, повертывая к лесу, - ручку положила под щеку, спит".

Ветви задевали лицо не просохшими от росы листьями, и, глядя на грибные тропки, бегущие от дороги в чащу, крикнул Аггей, приподнимаясь на седле:

- Нет, Надя проснулась и читает письмо... Милая, милая...

Хлестнул коня плетью и поскакал,- придерживая шляпу.

Дорога сбегала- круто вниз; там шумела хвоя и желтел песок. Чтобы не утомить лошадь, Аггей повернул вдоль косогора и скоро' выехал на поляну, где курилась 'обложенная дерном куча и у шалаша на пне сидел в полушубке согбенный старичок, держа в руках кисет... Реденькая борода у старичка так и не поседела, хотя курил он деготь на этой поляне пятьдесят лет, и сколько прожил до того - не помнит. Заезжал к нему иногда барин и давал двугривенный; старичок за это кланялся ему в ноги. Увидев Аггея, он встал и снял шапку.

- Здравствуй,, дед, - сказал Аггей, тяжело впрыгивая на землю, - ну что, все еще живешь?

- Не дает господь бог смерти, - заговорил старичок торопливо и многословно, словно боялся, что его перестанут слушать. - Летом я с молитвой ему служу - за, пчелкой ли присмотришь, солнце встанет - перекрещу ее, а ночью врага колотушкой от ульев гоню... Господу это угодно; он от грехов-то и ослобонит... А за зиму лежишь на печке - такое надумаешь тьфу! - все лето пойдет насмарку: опять грехов полон рот... Оттого и зажился. И еще комар, прости господи...

- Донимает?

- Лют, дыму не боится; вот ужей тоже много, ох, много ужей завелось, бог с ними.

Аггей сел на обрубок и, оглядываясь кругом, прислушивался, как часто бьется сердце. А старичок все говорил, и прыгали воробьи на шалаше.

- Я у тебя до полудня посижу, - сказал Аггей, - разнуздай-ка лошадь.

И, когда старик, охлопотав коня, принес из шалаша дикого меду в бурачке и кувшин ключевой воды, Аггей сказал, краснея:

- Знаешь, дед, я женюсь. Старик перекрестился:

- Вот и слава богу, а то я все думаю - нет и нет у нашего барина хозяйства.

- Увидишь скоро ее; мы кататься поедем, а ты забеги на дорогу и посмотри; такой красавицы не только ты - я не видал. Ты что это - меду мне принес. Дикий? А смотри, в нем пчела.

- Утопла; за добро своей жизни лишилась.

И старик стал глядеть, как Аггей ест мед...

- Всегда по лицу видно, что человеку бог пошлет, - сказал он, - вот у тебя, гляди-ко, глаза белые, будто со страху.

Аггей потянулся и, отойдя, лег на траву, где легкий ветер отдувал мух; возбуждение улеглось, и сладкая дремота закрыла веки; поплыла земля, и, положив руку на грудь, Аггей улыбался, слушал шорох листьев, говор старика.

- Кормят тебя, рыжий, овсом, - говорил старик, подсев к Ваське, - а сено ты жрешь от жадности. Вот и видно, что бог скотине душу не дал, одну утробу... Ну, что ногами топаешь, я, брат, истину тебе говорю...

...С легким криком Аггей проснулся и сел, осматриваясь.

- Дедушка, - окрикнул он старика. - Где ты? Скорей, скорей лошадь...

Ударяя плетью, Аггей скакал, потеряв шляпу, и сучья хлестали по бледному его лицу.

"Поздно, поздно", - думал он, тоскливо глядя на солнце, взошедшее уже к полдню.
страница 87
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)