отлетит душа из несовершенной моей оболочки, отнесет вам, прелестница, мой денщик!"

Поставив точку, барон Нусмюллер отложил перо и, все еще стоя в узком мундире, в лосинах и ботфортах, у конторки, задумался, склонив худощавое и длинное лицо свое на ладонь.

Ветер хлопал оторванным ставнем, обильно мочил окно, заклеенное с угла синей бумагой, и свистел в трубе так, что нельзя было не грустить.

- Безумный, - прошептал барон Нусмюллер и, поглядев на пистолет, погрузился в черные мысли. Позади него у закопченного камина на мольберте стоял акварельный рисунок голубой кареты; рядом на кресло брошены плащ и трубка.

Барон Нусмюллер, запечатав письмо, отошел от конторки, горько улыбнулся, затем, оттолкнув трубку так, что она упала и разбилась, завернулся в плащ и сел в кожаное кресло...

- Разбилась, - молвил он, глядя на трубку, - а жаль, я любил ее, надо же любить кого-нибудь...

И затем глубокий вздох вырвался из груди его, и взор остановился на картине.

- Неслышными шагами крадется любовь, - говорит барон Нусмюллер, - и сердце не ожидает, спокойно биясь, и вот уже занесено лезвие и глубоко вонзается... И сердце не знает, что с ним, отчего потоком льется кровь?.. Бедный, злосчастный...

Наступило продолжительное молчание, во время которого ветер, найдя щели, колебал свечу, голова барона клонилась на грудь. Вдруг безусый, с толстыми губами денщик подошел, лукаво прищурясь, к креслу, взял из руки барона письмо с еще не написанным на нем адресом и, повернувшись, как деревянный, замаршировал за дверь, которая захлопнулась сама собой, и барон похо-лодед от страха.

"Начинается", - подумал он и, помимо желания, поглядел на карету, написанную акварелью им самим.

- Грешно думать, чтобы господь, пренебрегая величием, снисходил для устройства житейских наших дел, но есть явления, приписываемые по легкомыслию случаю, проникнув в существо которых, видим в них руку создателя.

После таких слов молодого офицера колеса оглядываемой кареты повернулись и закружились, мелькая спицами, грум в картузе с длинным козырьком покосился на барона Нусмюллера, толстый кучер взмахнул кнутом, и ясно послышался звон грызомых конями цепей.

"От кого они убегают? - думает барон. - Почему так торопятся ехать?"

А сбоку, скользнув по раме и протянув выше верстового столба руку с растопыренными пальцами, появился на поверхности картины денщик, догоняя карету. Кучер хлестал кнутом, карета подпрыгивала, и барон Нусмюллер застонал:

- Боже мой, боже мой, оставь... Не надо... Я еще не хочу умирать...

Денщик, наконец, повис на ручке кареты, волоча высоко подпрыгивающие ноги, просунул в окно руку с письмом, шторка заколебалась, и барон увидал... злое, ах, совсем не ангельское лицо... Она взяла письмо, разорвала пополам и бросила...

Барон Нусмюллер, вскочив с кресла, подбежал к конторке, оправил свечу и, закинув локти, с раскрытым ртом обернулся, глядя на мольберт. Карета, как прежде, катилась по желтым листьям. Но только на голубом ее кузове, словно брызги от колес, были заметны пятна. "Картину уже заклевали мухи", сказал барон; расстроенный, отвернулся и заметил между пальцами смятое письмо.

- Мечты и действительность, - сказал он, дав себе успокоиться. Господь, милосердуя, открыл моим глазам грядущее и отвел удар, прежде чем был он нанесен. Сатана, приняв ангельский образ, ездит в голубой карете.

Затем, взяв за уголок, поднес он веленевый конверт к пламени свечи, бумага задымилась, скоробилась, пожелтев, и ярко вспыхнула,
страница 80
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)