дернула на лоб платок и пошла, осторожно ступая босыми ногами, и еще раз быстро взглянула на Николушку...

- Ах, черт возьми, - пробормотал он, втягивая особенно ставший почему-то пахучим воздух сквозь ноздри, - ах, черт!

Знакомой томительной болью завалило грудь... Стало отчетливо ясно какая-то сила подняла его сегодня спозаранку с постели, толкала из комнаты в комнату, в коридор, на кухню, в сад и привела на мельницу...

Ноги его стали легкими, глаза - зоркими, все силы его, наливаясь сладостью и огнем, устремились к уходившей по берегу пруда девушке, - ветер отдувал ее красную юбочку, желтый платок... Давеча, когда она стояла у колеса, ее поднятое колено помутило голову Николушке, - сейчас желто-зеленая на закате трава стегала ее колени.

"Плевать на Настю, на тетку", - с божественной легкостью подумал он и пошел, - сами ноги погнались по лугу за девушкой. Она обернулась, ее чернобровое личико испуганно задрожало, она пошла быстрее, он побежал. Около гумна, у омета прошлогодней соломы, запыхавшись, он догнал ее и схватил за руку:

- Куда ты бежишь?

- Пустите, Николай Михайлович, - проговорила Машутка быстрым шепотом и выдергивала руку, но силы у нее не было.

- Слушай, Маша, я с тобой хотел поговорить, - вот о чем...

- Барин, миленький, не говорите...

- Дело в следующем... Я больше так не могу... Они меня сгноили... Я сегодня всю ночь не спал... Я на тебе женюсь, честное слово...

- Барин, миленький, увидят.,.

- Ничего не увидят... Ты смотри, как темно... Садись вот сюда, в солому... Какая ты прелесть... Когда ты шла по траве - ты ноги не исцарапала, а?.. Какой у тебя рот... Чего на меня уставилась, Маша, Машенька...

Совсем темными, косившими от волнения, невидящими глазами Машутка глядела на страшное, красивое, улыбающееся, оскаленное лицо Николушки, будто издали слышала его бормотание. Чтобы не дрожал подбородок, она закусила нижнюю губу. И глядя, - все откидывалась, отстранялась.

Когда Николушка по берегу пруда бежал за Машуткой, мужики, сидевшие у мельницы, глядели им вслед и говорили:

- Аи, баринок-то в нашу кашу мешается.

- А женатый.

- Ну что Же, что женатый... Еще хуже женатый: к сладкому привыкает.

- Испортит он девчонку.

- Чья такая?

- Василисина, - сирота.

- Хорошая девчонка...

- Ишь ты, как за ней подрал.

- Ест сытно, спит крепко - чего же ему не гонять.

- Прошлым летом у нас одному такому артисту ноги переломали.

- Да и этому не мешало бы...

- К гумну заворачивает... смекалистый... Там ее, в соломе, и кончит.

- Зря все это, нехорошо...

- Да уж это совсем зря...

Двое туреневских парней, лежавшие здесь же, в траве, поднялись и, переглянувшись, побежали через плотину на деревню. Глядя им вслед, мужики говорили:

- Побьют они его...

- Ну, что же, и побьют - ничего...

- Дорого баринок за сладкое-то заплатит!..

11

Настя сумерничала, сидя у тусклого окна, в спальне. Узкой холодной рукой она придерживала у ворота пуховый коричневый платок - подарок тетушки, любившей все коричневое, добротное и скромное. Насте и хотелось и не хотелось спать, на душе было так же тускло, как в этом пыльном окне с едва видными очертаниями кустов, унылых строений, прикрытых покосившимися соломенными крышами, и мутно белевшего в сумерках белья на веревке.

Вошла тетушка, различимая по огоньку папиросы, села у стены на сундук и проговорила негромко:

- Огня-то не зажигаешь?

- Нет... так что-то...

- Ну, ну. - Было слышно,
страница 75
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)