захватил щепоть муки, растер ее между пальцами и вышел за ворота.

Здесь, на лужку, - кто в траве, кто на разбитом жернове, - сидели мужики, до света еще приехавшие с возами, с помолом. Николушка, сделав строгие глаза, приветствовал их баском: "Здорово, ребята!" Из мужиков кое-кто снял шапку; мельник Пров, старый солдат, сказал приветливо: "Садитесь, баринок", - и подвинулся, уступив на жернове место Николушке...

- Так-то оно было, - продолжал рассказывать Пров, прижимая черным пальцем золу в трубочке, - нельзя счесть - сколько он погубил нашего народу... Вышлет генерал Барятинский войск, и все это войско Шамиль погубит... Сколько наших косточек на этом Кавказе легло, - и-их, братцы мои... Шамиль упорен, а генерал Барятинский еще упорнее: нельзя, говорит, этого допустить, чтобы русский император отступился перед Шамилем.

- Досадно это ему, конечно, сделалось, - сказал один из мужиков, нагнув голову и трогая носок лаптя.

- Ну да, вроде как досадно. Собрал генерал Барятинский огромное войско, обложил Шамиля со всех сторон, - ни ему воды, ни ему пищи: забрался он на самый верх, на гору, с черкесами, и оттуда стреляет, не сдается... Наши поставили лестницы и полезли, и полезли, братцы мои, - одних убьют, другие лезут... Генерал Барятинский стоит внизу, бороду вот таким манером на обе стороны утюжит, ревет: "Не могу допустить русскому оружию позора..."

- Бывают такие задорные, - сказал тот же мужик.

- Долго ли, коротко ли, - вышли у черкесов все снаряды. Тут наши их и осилили. Взошли на гору и видят - стоят черкесы кругом, а посреди их Шамиль сидит на камне и коран читает. Наши кричат: "Сдавайся!" И что же, брат мой, думаешь - черкесы эти садятся на коней, - сядет, завернется в бурку и прыгает в море. А с той горы ему до моря лететь восемнадцать верст... Ну, тут наши солдатики подоспели, наскочили на Шамиля, скрутили ему руки...

- Все-таки генерал своего добился, - опять сказал тот же мужик.

Николушка сидел на жернове и курил, часто моргая. Дело в том, что он давно уже заметил неподалеку, около возов - Машутку. Она стояла у телеги, подняв колено и упираясь пяткой в спицу колеса, и весело посматривала в сторону Николушки. На ней была прямая -черная кофта с желтой оторочкой, мода сельца Туренева, - желтый платочек и красная юбочка.

- Н-да-с, - деловито нахмурившись, проговорил Николушка, - ну, прощайте, мужички. - Он лениво поднялся и пошел к возам, расставляя по-кавалерийски ноги.

Машутка глядела на него смеющимися глазами. Он, - будто только что ее увидел, - остановился, покачиваясь:

- А, ты здесь?.. Ты что тут делаешь?..

У Машутки задвигались тоненькие, точно чиркнутые угольком, брови, она приняла босую ногу с колеса и усмехнулась:

- Тетинька за раками послали, а эти черти только кричат, ни одного не поймали. - Она сейчас же затрясла головой и звонко засмеялась, махнула локтем в сторону пруда: - Дьячок не хочет в воду лезть, говорит - я лицо духовное.

Николушка обернулся в сторону широкого, синеватого к вечеру пруда. На истоптанном копытами низком берегу дьячок и мельников брат, низенький мужик, все еще ссорились, вырывая друг у друга бредень. Особенной причины для смеха в этой глупой сцене, конечно, не было. Николушка презрительно поморщился.

- А ты вот тут сидишь, - сказал он с расстановкой, - смотри - тетушка тебе задаст. Кого дожидаешься?

Смеющееся Машуткино лицо вдруг стало серьезным, рот сжался. Тенистыми от ресниц глазами она внимательно, почти сурово, взглянула на Николушку,
страница 74
Толстой А.Н.   Собрание сочинений (Том 1)